Всего за 399 руб. Купить полную версию
1823, 1824 и 1825 годы – время постоянных контактов Бестужева и Пестеля. Именно на Бестужева-Рюмина была возложена ответственная роль связного между Васильковской управой и Директорией. Взаимная неприязнь Пестеля и Муравьева была известна "всему обществу", Муравьев свое негативное отношение к южному директору даже не пытался скрывать. И во многом благодаря позиции Бестужева между ними не произошло окончательного разрыва.
Характеризуя же поведение в заговоре Сергея Муравьева, Бестужев показывал, что "чистота сердца" и бескорыстие его друга "были признаны всеми его знакомыми и самим Пестелем (курсив мой. – О.К.)". При этом он отмечал, что своими "отношениями" с Пестелем погубил Муравьева-Апостола: "как характера он не деятельного и всегда имел отвращение от жестокостей, то Пестель часто меня просил то на то, то на другое его уговорить".
Из показаний Бестужева-Рюмина не видно, что он был в чем-то не согласен с "Русской Правдой". Содержание "Русской Правды" он знал хорошо и довольно точно излагал на следствии. Введение в России конституционной республики, отмена крепостного права, десятилетняя диктатура Временного верховного правления – все эти крайне радикальные для той эпохи положения Бестужев-Рюмин в целом одобрял.
Как и Пестель, Бестужев полагал, что далеко не все современники готовы разделить подобные взгляды. Людей надо убеждать, а для убеждения хороши все средства, даже и не вполне честные. Судя по ходу и итогам его организаторской деятельности в заговоре, эту истину он усвоил неплохо.
В тайной организации Бестужев был известен как непревзойденный оратор. Многие "южане" на следствии вспоминали его выступления на различных совещаниях заговорщиков; существовали и письменные варианты этих "речей" – так называл свои выступления сам Бестужев-Рюмин. "Пламенным оратором", который "имел агитаторские способности, чувствовал их в себе и любил говорить", называла Бестужева-Рюмина М. В. Нечкина. О "неистовой страсти", которой были пронизаны "речи", писал Н. Я. Эйдельман. М. К. Азадовский даже утверждал, что они должны "занять свое место в истории русской литературы".
Именно ораторские способности помогли в 1823 году молодому заговорщику провести переговоры о совместных действиях Южного и Польского патриотического обществ.
Собственно, платформа для объединения обществ была. Согласно "Русской Правде" Польша в случае победы русской революции получала независимость, а независимость поляки считали главной целью своего заговора. "Итак, по правилу народности (иначе говоря, согласно праву наций на самоопределение. – О.К.) должна Россия даровать Польше независимое существование", – гласил программный документ Южного общества.
Но одно дело – теоретические рассуждения о "правиле народности", а совершенно другое – решимость действовать практически. Руководители заговора на юге, заслушав доклад Бестужева-Рюмина, согласились на переговоры с поляками. Но решать вопрос о предоставлении Польше независимости, согласившись на отторжение от России немалых территорий, они еще не были готовы. "Его предложение было даже поводом некоторого негодования между сочленов", – показывал на следствии Волконский. А генерал Орлов, судя по его показаниям, узнав о переговорах, сказал Бестужеву: "Вы сделали вздор и разрушили последнюю нить нашего знакомства. Вы не русский; прощайте".
Бестужева-Рюмина это не остановило. Похоже, он считал, что независимость Польши – не слишком высокая цена помощи поляков при подготовке и проведении русской революции. В сентябре 1823 года он совершает "вояж в Вильно", где, по показаниям Матвея Муравьева-Апостола, "должен был снестись с одним посланным от польского общества". География последующих переговоров Бестужева-Рюмина с поляками прослеживается по показаниям Волконского: кроме Вильно – "Киев, Житомир, Васильков и Ржищев".
Сам Бестужев-Рюмин свидетельствовал, что в переговорах с поляками Сергей Муравьев практически не участвовал, "ни во что почти не входил". Показания эти вполне достоверны. Согласно анализируемым Л. А. Медведской архивным источникам Муравьев действительно редко присутствовал на совещаниях с поляками и довольствовался ролью наблюдателя. По показаниям польского заговорщика, подполковника Северина Крыжановского, "Муравьев говорил мало, и хотя я всегда обращал речь к Муравьеву, но Бестужев не давал ему отвечать, а только сам все говорил".
Бестужев-Рюмин подтверждал слова поляка: "Муравьев виделся с Крыжановским в то же время, как и я. Но в дела ни с ним, ни с Городецким (другой эмиссар Польского патриотического общества. – О.К.) не вмешивался". Естественно, если бы Муравьев стремился активно участвовать в дискуссии, Бестужев-Рюмин вряд ли мог "не дать" ему это сделать.
Роль Бестужева в переговорах с поляками оценила и Следственная комиссия: ему ставилось в вину "составление умысла" "на отторжения областей от империи", в то время как Сергей Муравьев оказывался виновен лишь в "участии" в этом умысле.
Переговоры с Польским патриотическим обществом проходили успешно. Бестужев предложил полякам заключить устный договор, текст которого он представил для окончательного утверждения в Директорию. Согласно этому договору Польше предоставлялась независимость, при этом поляки могли "рассчитывать на Гродненскую губернию, часть Виленской, Минской и Волынской". Кроме того, русские заговорщики брали на себя обязанность "стараться уничтожить вражду, которая существует между двумя нациями".
Поляки же, в свою очередь, обязаны были признать свою подчиненность южной Директории, начать восстание в Польше одновременно с восстанием русских, помешать великому князю Константину вернуться в Россию, блокировать расквартированные на территории Польши русские войска, не давая им выступить. Польское патриотическое общество обязывалось предоставить русским заговорщикам сведения о европейских тайных обществах, а также после победы революции "признать республиканский порядок".
За успехи в переговорах с поляками Юшневский выразил Бестужеву-Рюмину благодарность.