Всего за 399 руб. Купить полную версию
* * *
О Сергее Муравьеве-Апостоле, возглавившем в конце 1825 года восстание Черниговского полка, никто и никогда не говорил плохо. Исключая правительственную переписку о восстании Черниговского полка, где Муравьева официально именуют "злодеем", "гнусным мятежником" и "главарем злоумышленной шайки", ни одно из документальных свидетельств того времени не ставит под сомнение личную честь вождя южного восстания, его мужество и бескорыстие.
Аристократ, сын сенатора и потомок гетмана Украины, Сергей Муравьев, вместе со старшим братом Матвеем учился, как известно, в Париже, в частном закрытом пансионе. Романтический ореол окружает его с самых первых лет жизни. Современник вспоминает: император Франции посетил однажды этот пансион и, "войдя в тот же класс, где сидел Муравьев, спросил: кто этот мальчик? И когда ему отвечали, что он русский, то Наполеон сказал: "Я побился бы об заклад, что это мой сын, потому что он так похож на меня"". Вернувшись из Парижа в Петербург, он – в 13-летнем возрасте – поступил на военную службу, стал учиться в Институте Корпуса инженеров путей сообщения.
До 13 лет Сергей Муравьев не знал русского языка, а в 15 уже воевал против своих вчерашних учителей. Закончив войну 17-летним штабс-капитаном, он имел три боевых ордена и наградную золотую шпагу. Восстание Черниговского полка – логическое завершение его жизненного пути, и с этим соглашалось большинство писавших о Муравьеве историков. В 1816 году он стал одним из основателей Союза спасения. И согласно устоявшемуся в исторической науке мнению все прожитые им потом 10 лет жизни (исключая лишь полугодовой период следствия и суда) он готовил себя к гражданскому подвигу во имя России.
Практически в каждом из следственных дел петербургских заговорщиков можно найти упоминание о Муравьеве. Мало кто из вступивших в тайное общество в последние пять лет его существования знал подполковника лично, но слышали о нем и за глаза уважали его почти все. И не случайно ни разу в жизни не видевший Муравьева-Апостола Рылеев именно с ним пытался связаться накануне 14 декабря, а после неудачи хотел сообщить ему, "что нам изменили Трубецкой и Якубович".
Отзывы современников о Сергее Муравьеве-Апостоле положительны независимо от того, как тот или иной современник относился к декабристам.
"Одаренный необыкновенным умом… он был в своих мыслях дерзок и самонадеян до сумасшествия, но вместе скрытен и необыкновенно тверд", – так характеризовал Сергея Муравьева сам император Николай I. В показаниях же арестованных заговорщиков можно встретить, например, такие слова: "Я с Муравьевым знаком действительно, уважая его добродетель. Он не был бесчестен, он не помрачил своего достоинства ни трусостью, ни подлостью; просвещен, любим всеми. За благородные его качества я почитал его и старался с ним быть знакомым. И если теперь посему и страдаю, сие страдание мне отрадно, ибо страдаю с другом человечества, который для общего блага не щадил не только своего имущества, но даже жизни".
Знаменитый отзыв о васильковском руководителе принадлежит Льву Толстому, назвавшему декабриста "одним из лучших людей того, да и всякого времени". Г. И. Чулков утверждал: Муравьев был "Орфеем среди декабристов. Вся его жизнь была похожа на песню".
Историк М. Ф. Шугуров в работе, посвященной поднятому Муравьевым-Апостолом восстанию Черниговского полка, писал о некой "тайне обаятельного действия" личности подполковника на людей. По словам же другого историка, П. Е. Щеголева, во всех свидетельствах современников о руководителе Васильковской управы "его личность является в необыкновенно притягательном освещении".
Отзывы, подобные этим, нетрудно найти и в более поздних работах. Полностью под влиянием "тайны обаятельного действия" личности С. И. Муравьева-Апостола, своеобразной "муравьевской легенды" написана известная книга Н. Я. Эйдельмана "Апостол Сергей". И это вполне объяснимо: читая высказывания современников и потомков о Муравьеве-Апостоле, трудно этой "тайне" не подчиниться.
Между тем, Сергей Муравьев признавался на следствии: "Со времени вступления моего в общество, даже до начала 1822-го года… я был самый недеятельный, а следственно, малозначащий член, не всегда бывал на назначенных собраниях, мало входил в дела, соглашался с большинством голосов и во все время не сделал ни одного приема". Декабриста Муравьева-Апостола, "главаря злоумышленной шайки", просто не было бы, если бы в 1820 году не случились беспорядки в лейб-гвардии Семеновском полку. 24-летний штабс-капитан Сергей Муравьев-Апостол командовал одной из семеновских рот.
Вечером 16 октября солдаты 1-й гренадерской – "государевой" – роты полка, недовольные жестоким полковым командиром полковником Федором Шварцем, самовольно собрались вместе и потребовали его смены. Их примеру последовали другие роты. Начальство Гвардейского корпуса пыталось уговорить солдат отказаться от их требований, но тщетно. 18 октября весь полк оказался под арестом.
Неделю спустя в казармах лейб-гвардии Преображенского полка нашли анонимные прокламации, призывавшие преображенцев последовать примеру семеновцев, восстать, взять "под крепкую стражу" царя и дворян, после чего "между собою выбрать по регулу надлежащий комплект начальников из своего брата солдата и поклясться умереть за спасение оных". Впрочем, прокламации были вовремя обнаружены властями.
Волнения семеновцев вызвали в обществе всевозможные толки и слухи (вплоть до "явления в Киеве святых в образе Семеновской гвардии солдат с ружьями, которые-де в руках держат письмо государю, держат крепко и никому-де, кроме него, не отдают"), а в государственных структурах – смятение и ужас. Дежурный генерал Главного штаба Арсений Закревский в январе 1821 года писал своему патрону князю Петру Волконскому: "Множество есть таких неблагонамеренных и вредных людей, которые стараются увеличивать дурные вести. В нынешнее время расположены к сему в высшей степени все умы и все сословия, и потому судите сами, чего ожидать можно при малейшем со стороны правительства послаблении".
Адъютант генерал-губернатора Петербурга графа Милорадовича Федор Глинка вспоминал пять лет спустя: "Мы тогда жили точно на бивуаках: все меры для охранности города были взяты. Через каждые /2 часа (сквозь всю ночь) являлись квартальные, чрез каждый час частные пристава привозили донесения изустные и письменные. Раза два в ночь приезжал Горголи (петербургский полицмейстер. – О.К.), отправляли курьеров; беспрестанно рассылали жандармов, и тревога была страшная". Подобные настроения объяснялись прежде всего отсутствием царя в столице и неясностью его реакции на произошедшие события.
Тайная полиция начала слежку за всеми: купцами, мещанами, крестьянами "на заработках", строителями Исаакиевского собора, солдатами, офицерами, литераторами, даже за испанским послом. Петербургский и Московский почтамты вели тотальную перлюстрацию писем.