Всего за 399 руб. Купить полную версию
Конечно, факт растрат характеризует Витта однозначно негативно – но такого же рода деятельность не мешала Пестелю испытывать "восхищение и восторг", размышляя о будущем счастье республиканской России. Вообще однозначно "хороших" или "плохих" людей практически не было ни в лагере декабристов, ни в лагере их идейных противников.
Адам Мицкевич, впоследствии специально собиравший сведения о деятельности Витта, утверждал: вступив в контакт с заговорщиками, генерал первоначально не собирался становиться доносчиком, "не спешил предупредить правительство", а сделал это только тогда, когда узнал о существовании доноса, поданного "на Высочайшее имя" его подчиненным, унтер-офицером поселенных войск Иваном Шервудом, сумевшим вкрасться в доверие к декабристу Федору Вадковскому и выведать у него много сведений о тайном обществе в целом и о Пестеле в частности.
Как показывают исследования, история с Шервудом в данном случае ни при чем – донос Шервуда от Витта тщательно скрывали, вести следствие Александр I поручил врагу Витта Аракчееву. Представляется, что причина поступка Витта в другом – в неадекватной реакции заговорщиков на его предложение.
Главным противником принятия генерала в тайное общество оказался Алексей Юшневский. Генерал-интендант не считал возможным довериться растратчику и "шарлатану". Он резко возражал против принятия Витта в заговор, говорил, что цель генерала – "подделаться правительству", "продав" заговорщиков "связанными по рукам и ногам, как куропаток". Согласно показаниям Юшневского на следствии он "не верил" предложению генерала и "признавал необходимым" "прекратить существование самого общества".
Однако то, что, по мнению генерал-интенданта, характеризовало человека негативно, вызывало у Пестеля не столь однозначную реакцию. Для Пестеля растраты вовсе не являлись поводом для того, чтобы не принимать генерала в заговор. Кроме того, Пестель знал Витта лично и, видимо, ценил; в 1819 году, поссорившись с Киселевым, он хотел перейти на службу в штаб Витта, а в 1821 году даже чуть было не женился на его дочери. Пестель был склонен принять предложение Витта: поддержка революции на юге военными поселениями значительно увеличила бы шансы заговорщиков на успех, особенно в ситуации их открытой вражды с генералом Киселевым.
Конечно, Пестель тоже понимал, что Витт в принципе может оказаться предателем. Но человек, опасающийся ответственности за финансовые преступления, будет, скорее всего, хранить верность заговорщикам, поскольку успех их "предприятия" поможет ему избежать ответственности. Судя по взаимоотношениям Пестеля с его дивизионным и бригадным начальниками, именно так лидер заговора и думал, и действовал.
Решительных возражений Юшневского Пестель не принял. "Ну, а ежели мы ошибаемся? Как много мы потеряем", – так, судя по мемуарам майора Вятского полка Николая Лорера, друга и секретаря Пестеля, руководитель Южного общества на доводы генерал-интенданта. Пестелю хотелось принять Витта в общество – и, конечно, помешал ему в этом только решительный отказ Юшневского.
В истории с Виттом Пестель и Юшневский все же достигли некоего консенсуса. Согласно мемуарам Волконского южные руководители договорились "стараться отклонять" предложение Витта, "не оказывая недоверия, но выказывать, что к положительному открытому уже действию не настало еще время, а когда решено будет, то, ценя в полной мере предложение Витта, оное принимается с неограниченною признательностью". Видимо, получив подобный ответ, Витт и написал донос на тайное общество.
На следствии Юшневский покажет, что "после предложения графа Витта" он разочаровался в тайном обществе и "ожидал только конца 1825 года, дабы просить увольнения для определения к другим делам и, под сим предлогом удалившись, прекратить сношение с обществом и всякое помышление о его цели".
Это его показание было правдивым: оно подтверждается теми из участников заговора, которые были близки к генерал-интенданту в конце 1825 года. Так, служивший в штабе и состоявший в заговоре штаб-лекарь Вольф передал следствию слова, которые лично слышал от Юшневского: "Да я того и смотрю, как бы оставить общество. Бог с ним совсем". При этом генерал-интендант категорически запрещает общаться с Пестелем и своему брату Семену.
1825 год был годом кризиса не только для генерал-интенданта, но и для Пестеля. Согласно мемуарному свидетельству князя Сергея Волконского еще в конце 1824 года Пестель объявил ему, что решил сложить с себя "обязанности председателя Южной думы" и уехать за границу. Пестель был уверен, что только так сможет развеять "предубеждения" против себя, доказать, что он не честолюбец, "который намерен половить рыбку в мутной воде".
За границу Пестель не уехал, но в начале 1825 года сказал своему другу Василию Ивашеву, "что хочет покинуть общество". А другому своему другу, Александру Барятинскому, полковник сообщил, "что он тихим образом отходит от общества, что это ребячество, которое может нас погубить, и что пусть они себе делают, что хотят".
В ноябре 1825 года, судя по мемуарам Лорера, Пестель заговорил о необходимости "принесть государю свою повинную голову с тем намерением, чтоб он внял настоятельной необходимости разрушить общество, предупредив его развитие дарованием России тех уложений и прав, каких мы добиваемся".
Сам Пестель показывал на следствии: "В течение 1825 года стал сей (революционный. – О.К.) образ мыслей во мне уже ослабевать, и я предметы начал видеть несколько иначе, но поздно уже было совершить благополучно обратный путь. "Русская Правда" не писалась уже так ловко, как прежде. От меня часто требовали ею поспешить, и я за нее принимался, но работа уже не шла, и я ничего не написал в течение целого года, а только прежде написанное кое-где переправлял. Я начинал сильно опасаться междуусобий и внутренних раздоров, и сей предмет сильно меня к нашей цели охладевал".
Даже с учетом того, что и Пестель, и Юшневский наверняка преувеличивали на допросах степень своих колебаний и сомнений, можно сделать однозначный вывод: в конце 1825 года оба лидера явно устали. Необходимость, с одной стороны, многолетней конспирации, а с другой – постоянного участия в штабных интригах и коррупции не могла не оказать влияния даже и на такие сильные натуры.
Глава III. "Составляют, так сказать, одного человека"
Ситуация, сложившаяся в Южном обществе в последние месяцы его существования, неоднократно описывалась историками. Исследователи отмечали, что лидирующее положение Пестеля в Южном обществе оспорил Сергей Муравьев-Апостол, руководитель Васильковской управы. И это вызвало "кризис" в руководстве тайной организацией.
Так, М. В. Нечкина утверждала, что споры в среде южных заговорщиков были вызваны расхождениями программного характера и что в лице Сергея Муравьева конституционно-монархическое Северное общество имело собственного "агента" "на беспокойном Юге". Развивая идеи Нечкиной, С. М. Файерштейн писал о том, что в результате сепаратных действий Васильковской управы Южное общество превратилось "в филиал умеренной в своих притязаниях Северной думы".
Согласиться с подобными утверждениями сложно: у историков нет данных об "агентурной" работе Муравьева-Апостола в пользу Севера, о том, что "Русской Правде" Пестеля он предпочитал "умеренную" "Конституцию" Никиты Муравьева. Однако невозможно принять и точку зрения И. В. Пороха, считавшего, что "кризиса" в Южном обществе вообще не было, и что факты говорят о "согласованности действий главных руководителей тайной организации".
"Кризис" в Южном обществе, конечно, был. Но возник он отнюдь не из-за идеологических разногласий заговорщиков.