- В вашем языке "человек" и "мужчина" звучит одинаково.
Он усмехнулся:
- Да. Это правильно. Ты - не человек. Ты - звезда.
- Если я упаду, загадывай желание.
Пол не понял и встревожился:
- Куда упадешь?
- Я пошутила.
- Я не понимаю шуток по-русски, - пожаловался он. - Я слишком плохо знаю язык.
- Ничего. Мы будем побольше разговаривать, и ты все усвоишь.
- А целоваться?
Притянув за руку, он усадил меня на колени.
- Я не хочу есть. Я хочу целовать тебя.
- Пол, ты меня сводишь с ума! Я никогда еще столько не целовалась.
- О! Правда? - обрадовался он.
- Правда, правда. Мы сегодня идем на обед к моим родителям. Ты не забыл?
- Не забыл. Это хорошо, там будем есть. Там нельзя целоваться.
Я погладила его мягкую щеку:
- Ты так смешно произносишь это слово.
- Я смешной?
- Нет. Ты такой.
- Какой?
- Такой! Тебе не больно ногу?
Вместо ответа Пол вобрал мои губы, и сразу стало горячо и сладко. Его руки блуждали по моему телу, и из каждой ладони через одежду просачивалось волнение, пульсировавшее в его крови. Но и это, как ни странно, не нарушало исходившего от него успокоения.
- Ты моя, - прошептал Пол.
Я знала эти слова. В какой бы земле не был рожден мужчина, он должен сказать их женщине, даже не ожидая подтверждения с ее стороны. Эти слова - особая мужская мантра, клич победителя. Пусть потом окажется, что победа была Пирровой, но этот возглас: "Ты моя!" должен издать каждый уважающий себя мужчина.
Омлет совсем остыл, но мы съели его с жадностью, ласкаясь взглядами. Мы словно вкушали плоть друг друга и становились единым целым, бесполым и не имеющим возраста. Еще вчера утром я не могла и представить, что способна сходить с ума от человека, который старше на четверть века, и не особенно хорош собой, и сказать толком ничего не может. Но вот Пол сидел со мной за столом, и у меня голова кружилась от его близости.
После завтрака Пол с каким-то болезненным любопытством углубился в изучение аудиодисков, оставшихся от Славы. Мой музыкант хотел забрать их с собой, но Жаклин что-то сказала своим напевным, печальным голосом, и он тотчас отступился.
Выбрав диск, Пол вопросительно посмотрел на меня: "Можно?"
- Конечно, Пол! Ты можешь делать здесь все, что захочешь.
Никогда я еще таким образом не слушала музыку - лежа на полу в каком-то метре от колонок. Она лилась на нас сверху и обволакивала, а мы целовали друг друга так осторожно, будто делали это впервые. Обычно уже начальные такты наполняли меня желанием рисовать, настолько сильным, что руки начинали подрагивать, а воображение растягивалось до невероятных размеров, показывая картинки настолько яркие, что хоть сейчас на холст. Но сейчас мне ничуть не хотелось изобразить то, что я видела. Мне хотелось это пережить.
Ажурные переливы Шопена покачивали нас, и я едва не теряла сознание от этой музыки, и от близости Пола, и от грусти его поцелуев. Я никогда не запоминала названий отдельных вещей, и Славе приходилось подсказывать. Но я помнила ассоциации, рожденные той или иной музыкой, и знала, что отныне Шопен навсегда будет для меня связан с любовью… Когда наступила тишина, я решилась заговорить:
- Не знаю, что ты представлял… Для меня эта музыка… Она как море. Мы плыли с тобой по морю… Не очень яркому, спокойному. Как твои глаза. И ты смотрел на меня, хотя чайки задевали тебя крыльями. Ты улыбался… Был в чем-то белом и небрит.
Пол непроизвольно потрогал свою щеку, и я засмеялась. А он взмолился:
- Говори, говори! Так хорошо…
- Что говорить, Пол? Скоро все это сбудется, правда? Ты увезешь меня на лодке в море, где никто не увидит нас, кроме чаек. И никаких людей! И мы будем любить друг друга, не боясь перевернуться. А потом искупаемся в теплых водах Гольфстрима. И ты никогда, никогда от меня не уйдешь…
Он откликнулся:
- Никогда… О, как красиво! У меня слов не хватит так сказать. Я буду путаться.
- Ничего, Пол. Главное, чтобы ты все это видел.
- Я вижу, - он мечтательно улыбнулся. - Ты бросаешь хлеб. Чайки ловят его над водой.
- Это будет?
- Так скоро будет! Как говорят? Ахнуть не успеешь?
- Да, Пол. Так говорят…
В гости к моим родителям Пол собирался долго, как на свадьбу, и все расстраивался, что не может не хромать.
- Твоя мама будет думать, что я - инвалид! - восклицал он, прохаживаясь по комнате и следя за своими движениями в зеркале.
- Не беспокойся, - заверила я, - отец ей уже все рассказал. Но даже если б ты был инвалидом, кого бы это смутило?
Он даже остановился и напряженно наморщил лоб:
- Тебя - нет?
- Ни капли.
- Правда?! - Пол так обрадовался, что сразу стал похож на школьника, которому девочка первой призналась в любви.
Я не ощущала никакой возрастной дистанции. Наверное, потому, что давно перестала чувствовать себя ребенком. Я рано начала читать взрослые книги и никогда не играла с другими детьми. Иногда мне чудилось, что я уже родилась женщиной, и это, конечно, было ненормально, как и многое во мне. Я с трудом осознавала, что Пол старше на четверть века, что он родился и провел половину жизни в другом мире, где еще не было меня. Его заслуга была в том, что он не таскал за собой этот отживший мир. Он весь был сегодняшним. И мы жили с ним здесь и сейчас, а не среди призраков прошлого.
- А если бы мне отрезали ногу? Там, в лесу? - зловещим тоном спросил он.
- Тогда я не дотащила б тебя до дому.
Пол изумился:
- Бросила?
- Конечно.
Несколько мгновений он смотрел на меня, приоткрыв рот, на который я старалась не глядеть, чтобы не наброситься на него, затем широко улыбнулся:
- Ты шутишь!
- Конечно, шучу! Какие ты гадости про меня думаешь! Бросила бы…
- Прости, - вкрадчиво пропел он и шагнул ко мне.
Пол приближался ближе положенного, и у меня прерывалось дыхание. Пол даже не прикасался ко мне. Мы стояли на расстоянии ладони, смотрели в глаза и задыхались. Это было невероятно, я опять чуть не потеряла сознание. Но Пол сделал шаг назад и, закусив губу, спросил:
- Мы уже должны идти?
- Ты с ума сошел… Куда идти? Я не могу никуда идти…
- Нет?
- Нет.
Мы что-то еще бормотали прямо в губы, словно поили друг друга простыми, ничего не значащими фразами. Неожиданно его шепот обрел английское звучание, и какие-то слова повторялись. Он твердил их снова и снова, и в тот момент мне казалось, что я понимаю, а потом, конечно, ничего не смогла вспомнить. Весь тщательно подобранный наряд Пола оказался скомканным на ковре, но, даже придя в себя, он не обратил на это внимания. Главная его нетипичность как британца заключалась в том, что Пол не замечал мелочей. А если и замечал, то не позволял им вмешиваться в ход своей жизни.
- Вот теперь можно идти, - пробормотала я, пружиня ладонью волосы на его груди.
От того, как Пол опустил голову, следя за моей рукой, у него обозначился второй подбородок. Я легонько ухватила его пальцами.
Он обиделся:
- Я - толстый?
- Ну… Не худой, скажем так.
- Ты любишь худых?
- Я люблю тебя. И мне все равно - толстый ты или худой, седой или кудрявый, с ногами или без… Запомни это, пожалуйста.
Пол удрученно вздохнул:
- Это не может быть правдой.
- Наверное. Но так оно и есть.
- Так оно и есть, - недоверчиво повторил он. - Это значит - правда?
Усмехнувшись, я потянула губами его волоски у ключицы:
- Пол, почему ты так любишь слово "правда"? Тебе нравится, как оно звучит? Или ты такой борец за истину?
- Я не борец, - печально сказал он. - Когда-то был… теперь нет.
- Не разочаровывай меня, пожалуйста! Я ведь влюбилась в тебя, когда ты один боролся с целой армией, вооруженной пилами.
Пол слегка покраснел:
- О, это… Это было глупо. Наверное, они имели право. Я был тогда зол. Мне все казалось неправильным. Я думал, Россия другая.
Я продолжила:
- Веселая, раздольная, с бубенцами и девушками в сарафанах!
Он с упреком остановил меня:
- Я не так… наивен. Я знал, что это в прошлом. Но я думал… хоть что-то осталось.
- Что-то осталось, - подтвердила я не очень уверенно.
- В тот день… Утром… Я видел, как убивали собак… Как это?
- Бродячих, - еле вымолвила я.
- Да. Прямо во дворе, рядом с отелем. Дети смотрели. Собаки так кричали… О!
Ткнувшись в мое плечо, Пол больно потерся лбом, потом оторвался и продолжил:
- Я ничего не сделал. Я смотрел из окна. Я просто…
- Оцепенел…
- Да. Я думал, русские - добрые люди. И вдруг такое. Я захотел уехать. А потом встретил тех людей и пошел с ними в лес. Вот так было.
Мне даже сказать на это было нечего. Я не могла убедить его, что в России любят животных, потому что и сама не верила в это. Когда я выводила какую-нибудь из собак, на меня выливалось столько людской ненависти, что в первые дни я возвращалась в слезах. А потом привыкла.
Пол вдруг счастливо вздохнул:
- Мы поедем в Англию. Я покажу тебе Гастингс. Я там родился. Это очень древнее место. Там были битвы с Вильгельмом… В Лондоне тогда жили хитрые люди. Они открыли ему ворота и сохранили свое богатство. И Вильгельм сделал Лондон самым главным на острове.
- И я это увижу?
- Да, - он разулыбался и поцеловал мои волосы. - Я буду показывать тебе.
- Не будет этого, Пол…
Он всполошился:
- Как не будет?! А море? Лодка? Ты не хочешь ехать со мной?