Джули поднимает брови, смотрит на меня и ждет. Мы уже говорили об этом раньше, и она всегда была деликатна. Она не заставляет меня начать новую жизнь, но и не препятствует старой.
- Потому что я хочу эту, - выдыхаю я, зная, что эта фраза потеряла своё очарование.
Я жду, что Нора поднимет меня на смех, но она все так же стоит, скрестив руки, смотрит на меня, и я не могу прочесть эмоции на её лице.
- Это мило, - говорит Элла. - Но ты не будешь против мудрого совета пожилой женщины?
Я пожимаю плечами.
- Нельзя быть человеком без прошлого. У всех людей оно есть.
Нора открывает рот, потом закрывает и смотрит в пол. У неё есть мнение по этому поводу, и я его еще не слышал, но, кажется, её вывели из разговора. Мне хочется того же. Джули смотрит на меня. Она хочет увидеть, как я выпутаюсь.
- ТЕСТ, - Россо трижды стучит по микрофону, по залу разносится фонящий визг. - Он включён?
- Боже, - Джули затыкает уши. - Он что, глухой?
- Всё к тому идёт, - говорит Элла. - Я всё время говорю ему, что он уже очень стар, и прошу передать дела Эвану…
- Нет, нет! - перебивает Джули. - Пожалуйста, только не Эвану.
- Ну, он второй по званию.
- Я думала, званий больше не дают.
- Лоуренс их не любит, но нам нужна структура руководства. Все так говорят.
- Тест, тест, - говорит Россо вслед за визгом микрофона.
- Он включён! - кричит Джули, повернувшись в сторону выхода. - Сделай потише, ты, грёбаный металлист!
Элла хохочет. Смех превращается в кашель, и она кашляет дольше обычного. Джули трогает её за плечо.
- Эй… ты в порядке?
- Всё нормально, - отвечает Элла, глубоко дыша. - Это старость.
Джули смотрит, как её приемная бабушка вытирает губы, и не отпускает её плеча.
- Неужели было очень громко? - удивляется Россо, входя в комнату. - Оттуда не понять. Наш звукач полный отстой.
Элла поднимает голову.
- Ты не подозревал, какое шоу тут устроил? Пожалуйста, скажи, что ты не настолько стар, насколько глух.
- Ладно, достаточно, - Россо закатывает глаза и бросает на меня взгляд, говорящий: "Женщины". Поразительно, насколько это меня радует. Я пытаюсь мимикой выразить братское сочувствие, но вместо: "Я понимаю тебя, брат" у меня получается что-то вроде: "У меня запор".
- Может, я стал несколько хуже слышать, - говорит жене Россо. - Десятки лет стрельб и тяжелого рока сделали своё дело, но это не самое страшное, что может случиться с мужчиной в возрасте, так что отстань.
Элла хихикает. Я рассматриваю этих двух пожилых людей и спрашиваю себя, что они делали не так. Возраст не сломал их, как это бывает с большинством. Россо не такой здоровый, как его жена, он плохо видит и слышит, у него редкие волосы и неповоротливые суставы, но душа у него гибкая, как у Эллы. Я помню, как он смотрел на меня у входа на Стадион, когда Джули умоляла его поверить нам; как он открыл ворота и впустил меня, прекрасно понимая, кто я.
Он не подвержен предрассудкам, как большинство мужчин помоложе. Он всё еще живёт.
- Тебе правда нужен микрофон? - спрашивает Нора. - Здесь обычно бывает всего несколько дюжин человек.
Россо выглядит обеспокоенным.
- Сегодня… ожидается больше народа.
Наступило молчание. Пока мы раздумывали, спросить сейчас или подождать официального объявления, дверь с грохотом открылась и народ повалил.
- Насколько больше? - спрашивает Нора, когда вестибюль заполняется.
- Все.
Россо кивает знакомым лицам, пожимает несколько рук - президент рабочих в запачканном комбинезоне.
- Эээ… Нас двадцать тысяч человек, - говорит Нора. - Зал вмещает пару сотен.
- Мы установили микрофоны в системе оповещения Стадиона. Участвовать будут только представители, но слушать смогут все.
Джули выглядит испуганной.
- Это так важно?
- Всё важно. Мы все вместе живём здесь, каждый заслуживает знать, что происходит. Мы больше не будем проводить закрытых собраний. Все видели, к чему это ведёт.
Наша четвёрка выжидающе смотрит на него, и он немного смягчает тон.
- Но да. Это важно.
- Опять конец света? - Джули выдавливает слабую улыбку.
Россо смотрит на неё с каменным лицом, раздумывает над ответом с пугающей серьезностью.
- Извините, - говорит он и исчезает в толпе.
Глава 6
МЫ
МЫ ПЛЫВЁМ под городом сквозь почву и камни и смотрим вверх на фундамент небоскребов. Они возвышаются как восклицательные знаки, возвещающие о господстве человека, в конце речи, казавшейся длинной и выразительной. Её писали тогда, когда мы вышли на поверхность, но теперь она больше похожа на лепет ребёнка.
Мы любим этого ребенка с его слюнями и какашками. Он наш, он - это мы, и мы хотим его вырастить.
Поэтому мы движемся вверх, к городу. Мы скользим под ним, проплываем сквозь бесчисленные могилы, движемся от огромных кладбищ к маленьким захоронениям, бережно хранящим семейные кости.
Сегодня мы чувствуем напряжение в земле, сейсмическую активность, которая говорит нам продолжать двигаться, наблюдать, собирать всю информацию, которую можем.
И мы слышим голос.
"Это майор Эван Кёнерли, Стадион. Вызываю Купол Голдмэн, пожалуйста, ответьте".
В большинстве своём паутина проводов под городом неактивна - линии связи между вышками замолчали. Но одна из них - старый кабель, прокинутый через город как детский телефон из консервных банок, - всё ещё пытается работать.
"Купол Голдмэн, пожалуйста, ответьте".
Мы следуем по проводу за этим встревоженным голосом. Мы пересекаем расстояние между одним городом и другим, проплываем под окруженной стенами улицей - Коридором, под ногами строителей, торопящихся по домам. Сигнал выходит из-под земли и оказывается в глубоком подвале Купола, где останавливается. Кабель перерезан. Голос Эвана Кёнерли рассеивается среди окружающих электронов.
Мы оказываемся в тёмной комнате. Трогаем треснувшие почерневшие стены и кучи обгоревшего мусора. Бегло прочитываем страницы её истории: десятки людей кричат в телефонные трубки, проводят унылые сделки, затем планируют нападение и оборону, оборону и нападение… а потом всё. Книги обрываются на полуслове.
Здесь не написано ни одной страницы о чем-то Высоком, только кипы и кипы печальных документов, антологии счетов-фактур в бежевых пластиковых папках… Что-то движется в стенах вокруг нас. Тяжелые массы гнусных фантазий, образующих вмятины в тонкой оболочке мира.
Нам не хочется здесь находиться. Нам не хочется собирать эту информацию.
Мы ныряем назад в толщу земли, где уютно и хорошо, и мчимся по кабелю к другому концу, в надежде прочесть более светлые книги.
Город это, анклав или просто семья в палатке - мы любим любое скопление разумов. Даже одна голова - это сокровище, а массовое сознание порождает опыт, восприятие, историю - бьющееся сердце в мёртвом мире.
Мы выходим из-под земли в центре Стадиона, и нам кажется, что многое здесь нам знакомо.
"Ах, да, - шепчут некоторые из нас и передают это чувство остальным. - Эти улицы. Это место".
Мальчик, которого зовут Уолли, стоит во дворе с собакой, которую зовут Бадди.
Оба смотрят на громкоговоритель, висящий на столбе около их дома. Они слушают музыку? Нам бы очень хотелось послушать музыку. Мир не был таким тихим с самого каменного века. Нет, это не музыка. Пожилой мужчина обращается к толпе. Его голос такой же встревоженный, как у Эвана Кёнерли.
"Для тех из вас, кто слушает снаружи. Это офицер Лоуренс Россо, которого вы знаете как Генерала. Я говорю с вами из зала заседаний общественного центра.
Надеюсь, вы хорошо меня слышите, поскольку мы впервые…"
Микрофон фонит и визг эхом разносится по Стадиону. Щенок по имени Бадди прижимает уши.
"Простите, ребята. Боб, можешь сделать потише?"
Мальчик, которого зовут Давид, выходит из соседнего дома, и собака, которую зовут Трина, бежит поприветствовать Бадди.
"Привет, Уолли", - говорит Давид.
"Ш-ш-ш", - говорит Уолли, не поворачиваясь.
"Проверка. Проверка. Сейчас лучше?"
Мари, сестра-близняшка Давида, выходит следом за ним. С тех пор, как их клетки отделились от клеток матери и начали формироваться тела, прошло шесть лет и девять месяцев. С того момента, как у Давида стерлись воспоминания о чреве матери и темноте, что была до этого, боль рождения и сложность формирования разума, прошло два года. Мари еще помнит это, поэтому она смотрит на всё окружающее как гость, изучает странный мир, но очень скоро она сдаст эти страницы в Библиотеку, а мы будем ими наслаждаться, пока она пишет новые.
"Что происходит?" - спрашивает друга Давид, пока собаки обнюхивают друг друга.
"Разве твоя мама не говорила?" - спрашивает Уолли. - "Сегодня большое собрание. Все могут послушать, даже дети. Поэтому заткнись".
"Итак", - говорят динамики, и дети смотрят вверх. - "Думаю, мы всё исправили, поэтому сейчас я попрошу всех отложить работу, убрать молотки, засунуть детям соски и послушать".
Мари пристально смотрит на черный громкоговоритель. Она видит вибрирующую трубку бумажного конуса, пульсирующую, как биение сердца. Воспоминания проносятся в её голове в последний раз и исчезают. Прозрачный розоватый свет её предыдущей жизни гаснет. Она здесь, на Земле, босиком в грязи. Она слушает.