Всего за 156 руб. Купить полную версию
При приеме в студию новых учеников главным была не их физическая подготовленность, а "потенциальная способность к пляске, свободному выявлению в движениях своих музыкальных переживаний… эмоциональная отзывчивость на музыку". На "состязаниях по пляске", которые "Гептахор" устраивал каждый год, побеждал не самый техничный, а тот, кто мог и умел включиться в музыку и отдаться движению целиком и полностью, не придумывая ничего, не заботясь о форме, художественном совершенстве и разнообразии движений, – тот, кто "мог заразить и взволновать своей непосредственной реакцией на музыку". Эти "состязания" были бы невозможны в обстановке публичного выступления, так как требовали "большой интимности, сосредоточенности и погруженности". Именно "правдивость и искренность выявления в движении своих музыкальных переживаний" студийцы считали "самой глубокой сутью" своей работы – "пляской" в собственном понимании.
Наиболее активная концертная деятельность "Гептахора" приходится на начало 1920-х годов. Группа получила официальный статус "частной студии музыкального движения"; ее имя мелькало на афишах, у нее была своя публика, появились рецензии. Иногда бывало несколько выступлений в неделю. Исхудавшие от голода танцоры должны были перед выходом на сцену скрывать бледность лица под макияжем, но впечатления от танца это не портило. "Гептахор" приобрел друзей и покровителей из числа знаменитостей. Одним из них был Дмитрий Шостакович, подаривший студийцам автограф "Песни о встречном", на которую те сделали композицию. Другим стал Сергей Ольденбург, занимавший высокий пост академика-секретаря Академии наук, который выступил в поддержку студии, выразив пожелание, чтобы ей "была дана возможность продолжать и расширять свою работу". Возможно, это помогло "Гептахору" получить в 1927 году статус государственной студии на хозрасчете. Это несколько облегчило жизнь: уменьшилась плата за помещение, иногда бесплатно давали дрова, раз в год ремонтировали рояль. Но для развертывания настоящей школы средств не хватало. Редкие концерты, которые плохо анонсировались, не приносили дохода. Учеников было немного, к тому же с некоторых – наиболее способных – не брали плату за обучение. Без серьезной материальной поддержки студия не могла существовать и через несколько лет объявила о своем закрытии. Однако работа над системой музыкального движения продолжалась, появлялись и новые воспитанники. Последнее выступление "Гептахора" состоялось в день его двадцатилетия, 27 декабря 1934 года. После убийства Кирова продолжать работу такой студии в Ленинграде было немыслимо; кроме того, между ее участниками накопились разногласия. Переехав в Москву, Руднева и несколько ее коллег стали преподавать музыкальное движение в детских учреждениях; так в их жизни начался новый – нестудийный – этап.
Для его участников "Гептахор" был не просто студией танца, а – способом реализовать свои идеалы, общим делом и образом жизни. Высокое понимание пляски и дружбы, подобной дружбе античных героев, передал им Учитель – Зелинский. Вслед за Владимиром Соловьевым студийцы мечтали о "художестве как важном деле" и, подобно "мистическому анархисту" Вячеславу Иванову, не принимали "данный мир – во имя долженствующего быть". Утопия пляски как совместного жизнетворчества умирала постепенно. В последние годы студия жила на деньги сподвижницы Рудневой Натальи Энман, которая одна только имела стабильную зарплату. Но под влиянием своей подруги-коммунистки Энман ушла из "Гептахора", и студия лишилась финансовой поддержки. Официальный коммунизм победил наконец плясовую коммуну.
"Гептахор" оказался и жертвой, и невольным участником превращения дионисийства в "дрессированный пляс". Нельзя сказать, что коллективизм был студии чужд. Напротив, студийцы утверждали, что развивают "дело, начатое Дункан, в сторону коллективизма", и настаивали на групповой идентичности. Вместе они писали манифесты, совместно, под действием "единого импульса музыкального восприятия", сочиняли свои "вещи". Занявшись "массовой художественной работой", они и это делали талантливо. Создавать "массовые пляски" Руднева и Бульванкер начали, когда помогали как-то на жатве. "Вечерами, – пишет Руднева, – мы… бродили по степи и однажды размечтались о том, чтобы наше музыкальное движение стало доступно широким молодежным массам". Вскоре за подписью "бригада Гептахора" появился сборник "массовых плясок", ставший одним из многих пособий такого рода. После распада "Гептахора" Бульванкер стал хормейстером любительских хоров – клубным работником самого высокого уровня; Руднева работала методистом отдела народного образования, организовала курсы руководителей, многие преподавали музыкальное движение в школах и домах культуры. Что бы ни делали бывшие студийцы, они старались сохранить отзвук той пляски.
Но вернемся к тому времени, когда студийное движение, питаемое общинным духом, только зарождалось.