Всего за 156 руб. Купить полную версию
На Бестужевских курсах была объявлена его внекурсовая лекция: "Трагедия верности". Курсистки всех факультетов переполнили зал. Зелинский на нескольких примерах греческих трагедий противопоставил понятия мужской верности и верности женской. Женская верность – отрицательная. Ибо женщина, для того чтобы быть верной, должна отречься от всех соблазнов иной любви. Верность мужская – положительная, ибо мужчина способен быть верным одновременно многим женщинам, не отказываясь от многочисленных воплощений своего Эроса. Эта "философия петуха" была подана с таким достоинством и талантом, что произвела не отталкивающее, как следовало ожидать, а положительное впечатление. И группа курсисток поднесла Зелинскому букет лилий – знак его оправдания. (В перерыв успели сбегать на Средний проспект в цветочный магазин)
Но будущий "Гептахор", считает мемуарист, "не отпустил грех своему учителю. Лишь с годами сгладилась глубокая трещина". Сама Руднева, однако, вспоминает об этом эпизоде гораздо более примирительно. Конечно, когда бестужевки узнали о любовной связи их подруги и любимого профессора, "это было как удар грома с ясного неба". Для скромных девушек из очень строгих и чистых семей совместить образ Учителя с какими-то любовными приключениями было невозможно. И они пошли к нему за разъяснениями:
Ф[аддей] Фр[анцевич] был человек глубоко идейный, убежденный в правоте своих жизненных правил; он твердо верил, что культурный человек обязан содействовать улучшению человеческого рода всеми средствами, в том числе и оставляя после себя потомство. Он считал право на неограниченное деторождение – неотъемлемым правом культурного здорового человека.
Когда мы пришли к нему с нашими сомнениями и вопросами, он решительно и прямо высказал нам свои идеи так, как всегда умел это делать. Он показал нам портреты своих внебрачных детей, которых он любил и которыми гордился – особенно сыном (впоследствии талантливейшим ученым и переводчиком, театральным и общественным деятелем 20–30-х гг. – Адрианом Пиотровским). Все было озарено светом, осмысленно и прекрасно… Мы снова поверили и обрели своего Учителя.
Тем не менее, окончив Курсы, студийки шесть лет не виделись с Зелинским. Только придя на их концерт в 1918 году, он оказался "самым дорогим, долгожданным зрителем" (тогда же бывший Учитель и окрестил их студию "Гептахором").
Годом основания студии сами участники считают 1914-й – тогда они впервые показали зрителю композиции, выросшие из их совместных плясок. На следующий год у них появились первые ученики, и началась работа по созданию системы музыкально-пластического воспитания. Первые послереволюционные годы были временем наибольшей активности студии. Члены "Гептахора" преподавали в школах, Институте ритма и Институте живого слова. В студию пришли сестры Эвелина и Эмма Цильдерман и Вульф (Владимир) Бульванкер – Волк, ставший мужем Рудневой. Так сложилась "маленькая коммуна амазонок науки и искусства. Если какая-нибудь из гептахорок вступала в брак, подруги ее переживали глубокое волнение. Сумеет ли муж включиться в своеобразный быт? Рожденный Рудневой ребенок Никон сделался сыном всего Гептахора". В их общий дом приходили друзья: поэт Михаил Кузмин читал стихи и "пел новую песенку о Телемахе", художник Борис Эндер развивал у студийцев цветовое восприятие, а основоположник футбола в нашей стране Георгий Дюперрон давал свои советы по движению.
В 1922 году студия была зарегистрирована как частная на самообеспечении; при ней открылись двухгодичные курсы, где помимо музыкального движения преподавали рисование, историю искусств, античную историю. Первый выпуск состоялся в 1926 году. В начале 1920-х годов "Гептахор" часто выступал с концертами – показывали этюды и композиции, в том чисел сюжетные: "Сцены из Одиссеи", "Геракл в саду Гесперид", "Калидонский грех" (по мотивам мифа о Калидонской охоте) на музыку любимых композиторов – Глюка, Шуберта, Шопена. Со временем к этой традиционной для дунканистов музыке добавился фольклорный материал и композиторы-модернисты – Скрябин, Хиндемит, Шостакович.
На концертах "Гептахора" за кулисами всегда стоял портрет Дункан, подаренный ею самой. Студийцы старались попасть на все ее выступления, встретиться с ней в каждый ее приезд в Россию, помогали отбирать детей для ее школы в Париже. В 1921 году в Петрограде они пришли в ее номер в "Англетере" в "греческих одеяниях". Как известно, сама Дункан к своим последователям относилась скептически. После ухода гептахоровцев она заявила: "Если бы все мои мнимые ученицы встали гуськом, они могли бы протянуться отсюда через Сибирь до Владивостока и обратно!" Однако она выступлений "Гептахора" никогда не видела, как и не могла понять, какой ценой доставалась тогда в России "дионисийская пляска". На обратном пути девушки на последние деньги купили для своих подруг редчайший гостинец – виноград, символический привет Эллады. Оказалось, что младшие члены студии вообще не знают, что это такое: одна девочка приняла виноградины за маленькие сливы. "Вот и воспитывай à la greсque!" – сокрушалась Руднева.
Конечно, никто из "Гептахора" никогда не брал у Дункан уроков. Да и как можно обучить экстазу? Айседора говорила, что научить танцевать никого нельзя, можно только пробудить такое желание. "Гептахор" хотел следовать не букве, а духу ее искусства – говоря их собственными словами, учиться у нее не танцу, а пляске – вдохновленной музыкой и наполненной искренним чувством. (В это же время друг "Гептахора" поэт Михаил Кузмин писал: "Сущность искусства – производить единственное, неповторимое, эмоциональное действие". Кузмин основал группу "эмоционалистов", в которую вошел и сын Ф.Ф. Зелинского Адриан Пиотровский, которого хорошо знали в студии.) В уставе "Гептахора", экземпляр которого никогда из студии не выносился, он был назван "студией пляски". Студийцы отказались от хореографии как предварительной постановки танцев – их "вещи" вырастали из импровизации как их собственной эмоциональной реакции на музыку. "Гептахор" смело взялся за невозможное: создать "метод преподавания и воспитания в учениках пляски" – то есть научить чувству, радости, экстазу. Речь шла о гораздо большем, чем техника движений, – о "творческом жизнеощущении" человека, которое "дает ему внутреннюю силу и свободу, делает его прекрасным". Таким жизнеощущением – способом продлить "редкие минуты озарения" – и была для гептахоровцев пляска. В ней, и только в ней, современный человек может почувствовать себя "творческим и гармоническим", а жизнь становится "единой, говорящей".