- Да, конечно. Пожалуйста. - Консьержка прижала трубку к уху, нащёлкала пальцами телефон комнаты Лены. Послушала гудки и сделала печальное лицо:
- К сожалению, номер не отвечает.
- Ясно, спасибо.
Вот тогда-то я и направился к лифтам.
Доехал до третьего этажа. Вышел в коридор. Подошёл к номеру Лены. Табличка с красной этикеткой висела ровно так, как я её и повесил. Я постучал в дверь. Потом позвал:
- Лен, открой. Лена…
В ответ - гробовая тишина, зазвеневшая в моей голове мыслью: "Она тебе не ответит, потому что либо плачет, либо вообще… наложила на себя руки, после того, что ты сделал с ней, похотливый ублюдок". Я сжал челюсти и примерился к хлипкой двери. "Вломить в дверь ногой и войти туда? Или всё-таки соблюсти приличия и сгонять за помощью на первый этаж? Но если Лена не выходила из номера, а я был последним, кто закрывал эту дверь, то и дверь осталась не запертой…" Убрав ногу, я потянул дверь за ручку. Раздался характерный щелчок. Я вошёл в прихожую, и сразу же услышал шум воды из-за двери в ванную. "Твою мать… а вдруг она там вены себе вскрыла?" Моё воображение немедленно и услужливо поднесло мне картинку белых тоненьких рук Ларионовой, раскинутых в последнем бессильном призыве, красная вода, вокруг капли крови...
Да, я - неврастеник. И очевидные проблемы сначала повергают меня в ужас, после чего в моей голове возникает "ахтунг" и только потом решение. Матерясь, я дёрнул на себя ручку двери ванной комнаты. Влетел в периметр, глотнул влажный горячий воздух, упёрся глазами в ванную. Моргнул. Застыл. И уже через секунду, сотрясаясь от бессильного смеха, сполз вниз по стене, где была стойка с феном и полотенцами. Ещё бы: в ванной, в пене, в воде сидела голенькая Лена и, с застывшими от ужаса глазами, смотрела на идиота, ворвавшегося к ней в тот самый момент, когда она, сунув в рот щётку, задумчиво чистила зубы.
- Лен, прости, - простонал я, содрогаясь от хохота.
- При-придурок! - В голову мне полетела зубная щетка. Потом мокрая губка. Мимо правого уха просвистели тюбик зубной пасты и пластиковая бутылка с шампунем. - Идиот, ты хоть понимаешь, что ты до смерти напугал меня? - Ларионова тряслась от гнева и от шока, пережитого пару секунд назад. - Да я чуть не умерла, когда ты сюда ворвался. Я вообще только проснулась. И я… что ты смеёшься, Андреев? Псих ненормальный!
Вытирая слезы от смеха, я успел выставить вперед руку, отбивая кусок мыла. Пока Лена хваталась руками за стенки гостиничной ванной, и, поднимаясь, шарила злыми глазами в поисках очередного снаряда, я успел более-менее прийти в себя и даже разглядеть её. Выглядела Ларионова просто великолепно. Сочный изгиб груди, розовый сосок, на котором красовалась белая клякса зубной пасты, огромные блестящие карие глаза, мокрые ресницы и открытые влажные губы, из которых в мою голову долетали остатки проклятий, моментально напомнили мне о том, что у нас вчера было. От неё исходила бешеная, провокационная аура, которой я честно сопротивлялся позавчера, вчера и даже сегодня утром. Мой смех прекратился сам собой. Её вопли и проклятия тоже, когда я поднялся на ноги и сдёрнул с себя футболку.
- Ты что?.. Нет, Андреев, нет! Нет, я тебе сказала! - Сообразив, что водные процедуры закончились, закричала Лена. Заметив мой взгляд, в очередной раз проехавшийся по ее ногам, ребрам и тому хрестоматийному месту, которое я вчера попробовал на вкус, Ларионова ойкнула и завертела головой в поисках полотенца. Но полотенце висело над моей головой, и Лена вцепилась в занавеску, которую я, успев к тому моменту выдраться из своих джинсов, дёрнул на себя. Занавеска слетела, а на мои плечи обрушились удары маленьких мокрых рук:
- Отвяжись от меня. Немедленно.
- Ш-ш, иди ко мне.
- Нет! Всё вчерашнее было ошибкой.
- Ах, ошибкой? - Увы, развернуться в этой маленькой душевой можно было только по обоюдному согласию. И я, перехватил её руки, выдернул её из ванной.
- Я всё Максу расскажу! - задыхаясь, выпалила она, изгибаясь в моих руках.
- Безусловно. - Я впился ей в рот.
- Дрянь, - простонала Лена. Я поцеловал её в шею. - Скотина, Андреев, я не для тебя.
"Да ты уже льнёшь ко мне."
- Отпусти меня, - в последний раз взмолилась она.
- Нет.
- Ну, зачем я тебе?
А вот этого я не знал. Единственное, в чём я был твёрдо уверен: каким бы я у неё не был - первый, вторым, третьим, четвертым - я буду у неё последним.".
28.
"Он рассматривал меня так, точно перед ним была статуэтка, с которой он не знал, как поступить: то ли поставить её на камин, чтобы насладиться зрелищем - то ли разбить её на тысячу кусков, чтобы больше не мучиться.
- Что ты хочешь от меня? - взывала я, когда он разложил меня на постели и перекинул мои ноги через свои локти. Он промолчал. По его плечу прокатилась капля воды, упавшая мне на губы. Я ощутила его запах и вкус. И из моей головы тут же вылетели и Макс, и моя добродетель, и та единственная мысль, с которой я проснулась - что он использовал меня и бросил.
- Лен...
- Андреев, у меня есть другой.
- Здесь только ты и я.
Настрой Андреева начал не на шутку меня пугать, и я вцепилась в его плечи.
- Всё нормально. Я понимаю, что делаю. - Алексей криво усмехнулся, а я вдруг увидела в его глазах нечто, напоминавшее… нежность. Но, что бы он не испытывал, это никак не вязалась ни с его хищным ртом, ни с категоричным тоном. Я замерла, ожидая сухой, короткий, болезненный удар. Вместо этого Андреев длинным, ровным, мягким движением вошёл в меня. Я ахнула. Он пробормотал что-то, чего я не поняла.
- Что? - рискнула спросить я.
- Я сказал, извини меня за вчерашнее... Поцелуй меня. - Он потянулся ко мне, а у меня перевернулось сердце. Это было то самое ощущение, когда ты вдруг понимаешь, что человек, лежащий рядом с тобой - такой же, как ты. Реальный. Живой. И что он тебя ощущает. Преодолевая свою проклятую робость, я отвела чёрную прядь с нахмуренного лба, потом, осмелев, запустила пальцы в вихры на его макушке.
- Такие мягкие… Как ты, - прошептала я.
Андреев растерянно моргнул. Я робко потянула его к себе и поцеловала. Поймав мои губы, он снова толкнулся в меня. Еще раз. И ещё. Мои робкие поцелуи чередовались с его движениями. Но едва я расслабилась, как он перевернул нас и оказался подо мной. Забросил моё бедро повыше.
- Ну, поцелуй меня. Мне нравится, когда ты раскованная, - попросил он.
- Вчера тебе больше нравилось смущать меня.
- А мне и сейчас это нравится… Ну, так что с поцелуями?
Я приблизила к нему лицо, готовясь, в случае чего, цапнуть его за скулу. Но он больше не улыбался. Бережно уложил мою голову в изгиб своего локтя, сделал движение бёдрами, и, внимательно глядя на меня, накрыл мою грудь ладонью. "Скажи ему остановиться", - приказывал мне мой разум. "Нет, продолжай. Мне нравится", - попросило меня моё тело. Изнемогая, я обвила руками мужчину, который сводил меня с ума и спрятала лицо у него на груди:
- Андреев…
- М-м?
- Ты Гитлер. Так же нельзя, - простонала я.
- Можно.
Распластавшись на нём, я прильнула к нему. Андреев ещё раз перевернул нас и впился мне в губы. Я задохнулась, он отправил мои колени себе под мышки, а его проникновение набрало темп. Он стиснул челюсти, потом не выдержал - застонал. Приоткрыл глаза - затуманенные и смущённые. Поймал мой взгляд.
- Почему ты так смотришь на меня? - прошептала я.
- Назови меня по имени. Пожалуйста. Сейчас. Я прошу тебя.
И я не выдержала.
- Лёша, - очень тихо произнесла я в первый раз.
- Ещё.
- Лёша…
Через полчаса он вывел меня из моего номера. Я смотрела на него и глазам не верила. Передо мной был другой человек: спокойный, сильный, уверенный. И в то же время это был тот самый мужчина, который брал меня до стона, до отчаянного крика. Алексей и я дошли до стоянки такси. Пока я смущалась, боясь увидеть чужие косые взгляды, он наклонился ко мне и с заговорщицким видом быстро сказал:
- Døde røde rødøjede rådne røgede ørreder med fløde.
- Что? - неуверенно хихикнула я.
- Я говорю: дохлая, красная, красноглазая, гнилая копченая форель со сливками… Лен, это датская скороговорка. А ты перестань думать, к чему это всё, и просто расслабься. Я всего лишь хочу показать тебе город и накормить обедом. Раз уж ты на завтрак не пришла. М-м?
Пока я осмысливала новый образ многогранного Алексея Михайловича, он договорился с таксистом, усадил меня в машину и повез на набережную Нихавн (свежая, красная, вкусная форель с запечённым картофелем). Потом мы бродили по улочкам старого города. Держа меня за руку, он показал мне памятник Андерсену, Ратушную площадь, и, смеясь, притащил меня на Строгет (нет, не к Музею эротики, а в маленькое кафе).
- Я хочу мороженое, - робко попросила я.
Андреев помотал головой, хитро прищурился, купил пакет датских чипсов, две банки безалкогольного пива и утащил меня в ещё зеленый осенний парк, расположенный через залив от "Марриотта". Усадил на скамейку, сам развалился рядом. Ненавязчиво расспросил о детстве, о семье, о родителях и об институте. С интересом выслушал то, что я неохотно поведала ему (мама была певицей, папа ушёл из семьи, учёба была интересной), потом рассказал пару историй из своей жизни (как его не взяли в иняз и как он сделал карьеру в "Systems One", периодически водя за нос Кристенссена и Эрлиха). Я слушала, иногда смеялась, но больше смотрела на него, непринужденного, открытого. И думала я о том, что такую мужскую позу часто используют в рекламе: легкая сексуальность с обещанием чего-то большего. Андреев явно пытался меня очаровать и даже не скрывал этого.