- God aften, - отвечаю я. Ларионова молчит. - Лен, скажи тёте здравствуй, - смеюсь я и дёргаю Лену за руку. И тут Ларионова вместо того, что ответить консьержке простейшее датское "god aften" или, на худой конец, универсальное английское "hello", медовым голосом поёт на чистом датском:
- God aften. Hvor er de toiletter? ("Здравствуйте, а где тут дамская комната?")
"Та-ак… Сиротина, защищающая свой периметр, всё-таки меня "сделала". А что касается Ларионовой…" И тут я замечаю, что служащая показывает рукой в холл, типа, девочкам направо, и Ларионова начинает пятиться в сторону туалета. Перехватываю её за талию:
- Лен, ты далеко на каблуках собралась?
- Не ваше дело, - дерзит мне она.
"Ах так? Ладно, зайдём по-другому."
- Лен, ты хочешь писать или ты решила от меня сбежать? Там лестница вообще-то.
- А это-ик, - задыхается Ларионова, - это было ик-грубо! Вы, кстати, вести себя не умеете!
- Кто, я? - Вот теперь я точно злюсь. Вернее, не злюсь, а чувствую себя идиотом, которого отчитывает ещё пять минут назад провоцировавшая меня девчонка. - Лен, полегче. Выбирай выражения, я не твой Макс. И не твои мальчики.
Ларионова растерянно хлопает глазами:
- А откуда вы-ик узнаете по Максима?
- Ты мне в такси говорила. Теперь мой вопрос: какой у тебя номер?
- Одноместный, - глядя в сторону, огрызается она.
Я даже зрачки сузил.
- Одноместный? А знаешь, мне подойдет … Я тебя спрашиваю, цифры какие?
- Не скажу-ик.
- Не скажешь? - Она молчит. - Не скажешь, ну и не надо. - Поворачиваюсь к консьержке. - Будьте любезны ключи от моего бизнес-сьюта. - Эту фразу я произношу по-немецки. Ларионова моментально настраивает свои уши-локаторы. "Так она и немецкий знает?" Про причину вранья стервы-Сиротиной мне, впрочем, давно всё ясно, а вот Ларионова, оказывается, девочка с двойным дном. Мало того, что в "Каструп" преспокойно прослушала наш бесценный диалог с Магдой, так ещё и сделала выводы обо мне. Причём, самые нелестные выводы. Отсюда и наигранное безразличие, и виляние задницей перед походом на Строгет, и шуточки про Музей эротики, и сопротивление на конференции, и даже последующий заговор в ресторане. Нет слов. Интересно, а в такси тогда что было? Завлекательная сцена, специально разыгранная для меня, лопуха? Я сверлю её глазами. Ларионова вздрагивает и пищит "тридцать три – двадцать шесть". Не отрывая от Ларионовой глаз, перевожу консьержке все цифры на датский. Заодно и сообщаю, что Елене Григорьевне плохо, и я, её добрый коллега, провожаю её до номера. Служащая соболезнует мне красноречивым взглядом и протягивает нам ключи, которые я и перехватываю, пользуясь ростом, шириной плеч и длиной своих пальцев.
- Отдайте мне мой ключ-ик. Немедленно, - икает Ларионова, при этом ухитряясь невинно улыбаться консьержке.
- Ага, разбежалась. Сначала перестань икать, потом научись говорить мне "спасибо" и "пожалуйста". А теперь пошли к лифтам. - Ага, я тут командую.
- Никуда я с вами не пойду, - Лена упирается в пол каблуками. Вцепился ей в руку, как клещ, дотянул и до лифтов. Слава Богу, лифт уже ждёт. И - дважды слава Богу! - в лифте стоит почтенная датская пара пенсионного возраста.
- God aften, - очень вежливо здороваюсь я. Дёргаю Лену за руку.
- God aften… ик, - жалуется Ларионова.
- God aften, - датчане с любопытством прислушиваются к мерному иканию Лены. Я улыбаюсь скандинавам и поглаживаю Лену по спинке:
- Лен, заканчивай икать.
Ларионова морщится. В итоге вся наша четверка доезжает до третьего этажа. Двери открываются, я прощаюсь с датчанами и желаю им хорошего вечера, а многогранная Лена откалывает ещё один номер: верещит "gå væk fra mig-ик!", что на датском означает "отвяжись от меня". Старички в шоке. У меня даже веко дёргается. Моргнул. И вот тут я взбесился.
- Farvel, - резко поворачиваюсь к паре я. - Vin, slagsml, styrke, - указываю на Ларионову. Пара офигивает прямо на глазах, а Ларионова теряет и икоту, и свой дар речи. Пенсионеры в ужасе сматываются на лифте, а Ларионова готовится зарыдать.
- Что, - прищуриваюсь, - не нравится, когда говорят правду?
- Я не пила вина, не дралась с вами и у меня нет растяжения! - брыкается она.
- Да ну? - Дергаю её за руку и тащу по коридору, попутно разглядывая таблички с номерами комнат.
- Вы что хотите? - вопит Ларионова.
- Заняться твоим воспитанием.
Пока Лена перебирает в голове миллион способов, как удрать от Алексея Михайловича, мы прибываем к дверям её одноместных апартаментов. Оглядываюсь, и, убедившись, что любопытных глаз нигде нет, вставляю ключ в электронный замок двери. Вталкиваю Лену в прихожую. Ларионова бабочкой отлетает от меня на середину комнаты. Бросил взгляд на её по-детски прибранную кровать, на по-домашнему чистенький номер. Ни одежды на кровати, ни раскрытого чемодана, ни разбросанной косметики. Только пачка бумажных салфеток на столе, а в углу - белые тапочки. Точно ждут её.
- Вчерашняя отличница? - хмыкнул я, запирая дверь.
- Вечный хулиган? - шепчет она и пятится к балкону.
- Специализируешься на отказах? - делаю шаг в комнату.
- Любитель эмоциональных излишеств? - Ларионова начинает грызть губы.
- А, я смотрю, ты протрезвела.
- А я так вижу, вы собираетесь потрахаться?
- Что? - Я даже замер с поднятой ногой. А она усмехается.
- И не смейте на меня орать, - сообщает мне она.
- Я тебя сейчас вообще убью!
Взъерошил волосы, постарался взять себя в руки.
- Лен, немецкий хорошо знаешь? - уже спокойней спрашиваю я. - "Гитлер капут", это как, нормально выдавать в коридоре замглаве представительства?
- А я не знала, кто вы.
- Ага. И именно по этой самой причине ты, на предложение помочь тебе, сказанное в коридоре незнакомцем, попавшим в "Systems One", видимо, тоже по ошибке, - ты решила ответить со всем присущим тебе остроумием. А кстати, что за речи ты вела в такси по поводу, кого к кому тянет? Решила, что круглый стол после поцелуев пройдет веселей, бодрей и качественней? И что же тебя остановило потом? Мысли о женской верности? Или ты просто решила меня завести и подвесить?
Ларионова покрывается красными пятнами. Потом поднимает на меня взгляд - чистый, прямой, честный.
- "Гитлер капут" - это из школьной программы, - очень тихо говорит она. - А для вас персонально fick dich. - Последнее на "неправильном" немецком обозначает направление движения только в одну сторону. - А в такси ничего не было. Вы мне не нравитесь, ясно? И Макс тут совершенно не при чём. А теперь проваливаете.
Я смотрел на неё секунд десять. Потом дёрнул узел душившего меня галстука.
- Знаешь, Лен, - задушевно начал я, бросая его на кресло. - В детстве я прочитал много хороших книг. Но "Пятидесяти оттенков" среди них не было. Возможно, именно поэтому я на всю жизнь и сохранил любовь к чтению. - Снял пиджак, швырнул его на пуфик.
- Вы… вы что делаете? - ахает Ларионова.
- Так вот, в тех книгах, которые люблю читать я, порой попадаются отличные цитаты. Одну из них я не устаю повторять. А звучит этот афоризм так: "Когда мужчина научится понимать женщину, Сфинкс проснётся и начнёт рассказывать тайны Вселенной под русскую балалайку матом". - Расстегнул манжеты рубашки, сунул запонки в карман брюк.
- Вы к чему это? - бледнеет она.
- К тому, что прелюдия кончилась. А теперь иди сюда.".
Глава 6. Dastish Fantastish
IV .
"И циничным отказам девушек,
Мой совет: не верь.
Они сползают по стенке,
Как только закроют дверь".
((с) Светлана Булавская).
"Я рванул её на себя и впился ей в губы. Не этим её, полудетским, дразнящим меня поцелуем, которым она изводила меня в такси, а совсем другим. Тем самым, что моментально затянул её в воронку и одновременно отбросил к зеркалу у стены в прихожей. Тем самым, когда женщина ощущает тебя и издаёт первые стоны, вцепляясь тебе в волосы. И Ларионова застонала. Я отпустил её, посмотрел, как она сползает вниз по стене:
- Скажи, ты так хотела?
- Я… Нет. Не знаю, - шепчет она, глядя на меня безумными глазами.
- Не знаешь? - Одной рукой обхватил её затылок, другой скользнул по бедру. Сильно сжал и мягко погладил. - Не знаешь? - Подцепил резинку её трусов, рванул их вниз. - Не знаешь или играешь? - Ещё один поцелуй и её громкий, жалобный крик, когда я проник в её трусики.
- Нет, - изгибается она. - Нет.
- Нет? Значит, нет, да? А вот я так не думаю.
Ларионова ахает и хватает меня за запястье, невольно делая движение навстречу моей руке.
- Н-не надо, - просит она.
- Не надо? Ладно. Могу и по-другому.
Развернул её спиной к себе, завел её запястья себе на шею. Придержал их ладонью. Другой рукой потянул молнию у неё на груди (кстати, отличное платье: не надо застежки искать). Высвободил из шифона её грудь. Каждую по очереди. Медленно поласкал пальцами, и, продолжая трогать, поглаживать, пощипывать и потягивать, приблизил к её уху губы.
- Стой, - шептал я, - стой вот так. Открой глаза. Видишь, зеркало? Ну, посмотри в него. Это ты. Такая, какой ты мне нравишься. Очень нравишься, Лена... И ты это знаешь, потому что ты тоже мне отвечаешь.
И она увидела себя: пылающую, взъерошенную, с расширенными зрачками. Выброс адреналина был мгновенным. Она издала новый стон, но теперь жаждущий, отчаянный. Добившись её первого "да", развернул её к себе:
- А теперь смотри на меня.