Но немцы опередили и заперли нас в ловушке. Оставалось одно – спускаться с отвесной скалы. Курце был в этом деле мастак, поэтому они с Альберто пошли первыми, впереди – Курце. Он сказал, что хочет найти самый безопасный путь. Дело привычное – он ведь всегда так поступал. Курце прошел по карнизу и скрылся из виду, затем вернулся и знаком показал Альберто, что все в порядке. Потом подошел к нам и сказал, что можно начинать спуск. Паркер и я двигались за Альберто, но, завернув за выступ, увидели, что он застрял. Впереди ему не за что было держаться, но и назад он вернуться не мог. Как раз в тот момент, когда мы приблизились, Альберто потерял самообладание: мы видели, как он трясется от страха. Он торчал, как муха на стене, под ногами – адская пропасть и свора немцев, готовая свалиться на голову, вот он и дрожал как студень. Паркер позвал Курце, и тот спустился. Ему едва хватило места, чтобы разойтись с нами, и он сказал, что пойдет на помощь Альберто. Только он дошел до того места, где стоял Альберто, как тот упал. Я готов поклясться, что Курце подтолкнул его.
– Ты это видел? – спросил я.
– Нет, – признался Уокер. – Я ведь не мог видеть Альберто после того, как вперед прошел Курце. Курце – малый здоровый и не стеклянный. Но зачем тогда он дал Альберто знак идти по этому карнизу?
– Может быть, он просто ошибся?
Уокер кивнул.
– Я сначала тоже так думал. Потом Курце объяснил: он не предполагал, что Альберто уйдет так далеко. Не доходя до места, где застрял Альберто, был подходящий спуск. По нему Курце и провел нас вниз.
Уокер закурил.
– Но когда на следующей неделе подстрелили Паркера, я задумался.
– А как это случилось?
Уокер пожал плечами.
– Обычное дело. Знаешь, как бывает в стычке? Когда все кончилось, мы нашли Паркера с дыркой в голове. Никто не видел, как это случилось, но ближе всех к нему был Курце.
Уокер помолчал немного.
– Дыра была в затылке.
– А пуля немецкая?
Уокер фыркнул.
– Братишка, у нас не было времени на вскрытие. Но и оно не прояснило бы ничего. Мы ведь пользовались немецким оружием и взрывчаткой – трофеи, а Курце с самого начала воевал с немецким автоматом, считал, что немецкое оружие лучше английского.
Вид у Уокера был печальный, но он продолжал:
– Случай с Паркером заставил меня задуматься всерьез. Слишком уж все как на заказ – ребята погибали так нелепо. И когда погиб Донато, я смылся. Все равно от нашего иностранного легиона почти никого не оставалось. Я дождался момента, когда Граф послал Курце куда-то с заданием, собрал свои манатки, сказал «гуд бай» и подался на юг – к союзникам. Мне повезло – я добрался до них.
– А что же Курце?
– Он оставался с Графом до прихода американцев. Встретил я его в Йоханнесбурге два года назад. Перехожу улицу, направляясь в пивную, и вдруг вижу – туда входит Курце. Я и передумал, выпить-то я выпил, но только в другом месте.
Внезапно он вздрогнул.
– Нет, лучше держаться от Курце подальше. Между Кейптауном и Йоханнесбургом тысяча миль – должно хватить.
Он резко встал.
– Пошли выпьем, ради Бога!
Мы пошли и выпили, и не по одной.
Я чувствовал – Уокер что-то хочет мне предложить. Он говорил, что ему причитаются непонятно откуда деньги, что он нуждается в человеке, на которого можно положиться. Наконец он решился.
– Слушай, – начал он, – мой старик умер в прошлом году и мне причитается две тысячи фунтов, если удастся вырвать их из лап адвокатов. Я мог бы съездить в Италию на эти две тысячи.
– Конечно, мог бы, – сказал я.
Он прикусил губу.
– Хал, я хочу, чтобы ты поехал со мной.
– За золотом?
– Да, за золотом. Поделим поровну.
– А как же Курце?
– К черту Курце! – горячась, сказал Уокер. – Я не хочу иметь с ним дело.
Его предложение заставило меня задуматься.