Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
У бати это как выходило? Ударит, кабан только хрюкнет и на боковую. А этот-то вместо левой, где сердце, под правую лопатку угодил. Кабанчик и взвейся. Как тигра стал. Носится по двору, верезжит и на соседа кидается. А он длинный, худой, по двору сигает и орет: «Ратуйте!» А чего ж тут ратувать, тут бежать нужно со двора. А не убежишь. У жадных ведь как? Раньше всего забор справный, чтоб не то что воры, а даже кура чужая не протиснулась. Вот сосед и носится вдоль забора, а протискаться ему некуда. Тут батя выскочил и кричит мне: «Заряжай, Андрюшка, ружье картечью, а то подранок этот соседа съест!»
Андрей вздохнул и вывернул задний медвежий окорок, который он кончил подрезать. Шкура повернулась, и темная ладошка медвежьей лапы по-детски беспомощно легла на освещенный ярким, предзакатным солнцем песок и нежно зарозовела под ним. И когти, и чернота – все было в ней звериное, и все-таки было и что-то очень человечье, грустно-беспомощное.
Аркадий уставился на эту темную, слегка розовеющую ладошку и вдруг понял, что вся эта распластанная, освобожденная от шкуры туша несет на себе какие-то человеческие черты, и ему стало по-настоящему страшно. Он выпрямился и, отставляя от тела окровавленные руки, с ужасом смотрел на ладошку.
Почуйко перехватил его взгляд, нахмурился, больной ногой толкнул шкуру, ладошка перевернулась, перестала быть страшной.
– Ну, а вы что? – замирая от мальчишеского восторга, спросил ничего не заметивший Вася. Андрей не ответил. Он еще раз посмотрел на бледного Сенникова, тяжело вздохнул и приказал:
– Ты одевайся, Аркашка, да срежь палку покрепче – сейчас окорока понесешь.
И, отвернувшись, сердито посапывая, стал быстро и ловко подрезать второй окорок.
– Ну вы-то что? Зарядили ружье? – допытывался Вася.
– А я ничего, – сердито ответил Почуйко и буркнул: – Словом, пристрелили мы того кабанчика. – И, подумав, добавил: – Ты нажимай. Надоело возиться.
Аркадий все смотрел и смотрел на тушу, и сил, чтобы совладать с собой, у него не находилось. Наконец он горестно всплеснул руками и с истеричными нотками в голосе воскликнул:
– На кой вам черт потребовалось его требушить?
Почуйко, не разгибаясь, не совсем уверенно ответил:
– Вон Васька говорит – у медведя мясо хорошее.
– Кто же это хищника ест? – опять закричал Аркадий. – Варварство какое-то…
– Смотри-ка, – рассердился Вася. – Варварство! Да если вы хотите знать, медведь вовсе и не хищник. Он, скорее, травоядный. А хищником только по нужде становится. И мясо у него получше свинины.
– Откуда ты можешь знать?! – возмутился Аркадий.
Вася выпрямился и с нескрываемой издевкой ответил:
– У нас, в тайге, медвежатину едят. Не знаю, как у вас… – паренек осекся и отвернулся.
Почуйко неторопливо поточил кинжал, задумчиво сказал:
– Вот так-то, Аркашка. Вырезай-ка палку и тащи окорока.
Сломленный, растерянный Аркадий, негодуя и чего-то побаиваясь, молча подчинился, вырезал палку и, надев на нее, как на коромысла, медвежьи окорока, потащил их в гору. Он вдруг подумал, что не только Почуйко, а даже Вася чем-то выше его, опытней, и поэтому они имеют право командовать, и не подчиниться им нельзя. Но эта не вполне осознанная мысль очень мешала и смущала Аркадия, отнимала у него что-то чрезвычайно важное и страшно для него нужное, без чего (он понимал это) он был не тем Аркадием Сенниковым, который ему нравился. Однако бороться против этой мысли, смять ее, выбросить он не мог: перед глазами стояла освещенная ярким солнцем розовеющая медвежья ладошка.
Новое знакомство
Когда Вася и опирающийся на палку Андрей добрались до лагеря, окорока и шкуру уже перенесли и засыпали солью. Весь гарнизон был в сборе.
У стола сидел Николай Иванович Лазарев – низенький, широкоплечий человек средних лет.