Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
Вероятно, он отказался бы от работы, может быть, даже возмутился, но Андрей опередил его:
– Вот ты, Аркаша, жив, жив в своей Москве, а небось не бачив, как окорока делают? Так вот дывысь и на вусы мотай… А щоб то получалось, скидывай гимнастерку и берысь за дело.
Андрей точил кинжал о длинный обломок мергеля и, хитро прищурясь, испытующе посматривал на Сенникова.
Одна только мысль о том, что ему предстоит возиться с этим медвежьим трупом, в крови, в жиру, вдыхать душный запах туши, показалась Сенникову совершенно невозможной, нижняя губа его брезгливо оттопырилась, глаза широко и страдальчески открылись. Он понимал, что отказаться – значит признаться в своей чрезмерной привередливости и навсегда потерять уважение и Почуйко и других. Хитрый и бесцеремонный, Андрей поднимет его на смех при любом удобном случае. Но и приняться за разделку туши он тоже не мог.
Почуйко ехидно усмехнулся и сожалеюще, задумчиво произнес:
– Это верно… Тут тебе командовать не придется. – И вдруг резко, почти грубо закричал: – Ну чего стоишь, як тот пенек? Тут тебе змиюк немаэ – можешь ходыть. – И, заметив, что Аркадий дернулся, уже совсем вошел в роль командира: – Иди докладывай Пряхину, что ты ледачий лодырь, да ще и з трусцой: мертвого медведя сильней живой змеи боишься.
– Я не боюсь… – вспыхнул Сенников.
– Стыдаешься? – наклоняясь вперед и заглядывая Аркадию в глаза, ехидно спросил Андрей. – Ручки запачкать не хочется? А коклетки мамкины любил? И ковбаску хамал? – И уже оглядываясь, укоризненно и насмешливо покачал головой: – Э-эх вы, городские.
Так непробиваемо и великолепно было почуйкинское чувство собственного превосходства и снисходительного презрения к городскому и, значит, легкомысленному человеку, так не вязалось оно с тем, что думал о себе Аркадий, что он не выдержал – сердито поджал губы, быстро снял снаряжение и гимнастерку. Закатывая рукава нижней бязевой рубашки, стараясь не смотреть на медвежью тушу, он решительно шагнул вперед.
– Ну, за чем у вас тут остановка?
Эта вымученная, хотя и произнесенная с великолепной решительностью фраза не произвела на Почуйко никакого впечатления. Он покривился, нагнулся над тушей, буркнув Аркадию: «Придерживай», сунул ему в руку еще теплый, скользкий край шкуры и стал ловко орудовать кинжалом. Он сопел, часто вздыхал. Глаза у него то сужались, то расширялись, на лице выступали мелкие капли пота. Ни Аркадий, ни Вася не знали, как болит прокушенная медведем нога, как ноют ушибы.
– Так шо я тебе рассказывал? – спросил Почуйко у Васи.
– Сосед у вас был… – живо откликнулся паренек и улыбнулся.
– Ага, был. И скажи, скупее его во всей станице не было. С клуба, бывало, идет в праздник, когда улица вроде бы убрана, и то полные жмени барахла насобирает. Там сена клочок, там щепку, там гайку, а то косточку – в утиль сдавал. И вот, понимаешь, завел он свинью. Кабанчика. А жадный же. Кормов жалко. Так он, паразит, как приспособился? Как только народ на боковую, он – на порожек, а кабанчика – из закутка. Кабанчик туда, кабанчик сюда. Жрать ему хочется, аж визжит, побегает, побегает – и на какой-нибудь огород заберется. Наестся и – домой. Ну, заметили. Отвадили. А кабанчик – растет, жратвы ему больше трэба… Да держи ты как следует! – прикрикнул Почуйко на Аркадия и опять мирно, с остановками и почти без украинских словечек продолжал: – Вот сосед и надумал пускать его на колхозную картошку. Как раз в тот год надоумили нас яровизированную картошку сажать. А то до этого у нас ее почти что не было. Ну и там поймали. Оштрафовали. Сосед аж вызверился и решил: «Зарежу, а то тот кабанчик и меня съест». А жадный же. Бойца – моего, значит, батьку – пригласить не хочет. Решил сам колоть. Ну, выточил свайку, за ухом кабанчика почесал и впорол ему свайку под лопатку.