Всего за 129 руб. Купить полную версию
- Я прошла вашу школу, милейший гражданин Клавьер, - сказала я, чувствуя, что на этот раз в дураках остается он, а не я.
Он смотрел на меня, скрипя зубами.
- А кто ваш муж? - спросил Клавьер, разыгрывая равнодушие. - Я имею в виду, кто ваш муж в данный момент?
Я вспыхнула.
- Его зовут герцог дю Шатлэ, гражданин Клавьер, и, если вы еще раз забудете это имя, я скажу мужу, и он научит вас произносить его по буквам. Не думаю, что этот урок вам понравится.
Он прищурился, и я заметила, что его рука в кармане сюртука сжалась в кулак.
- Что вы замышляете, моя прелесть? Зачем вы вернулись в Париж?
- А зачем вам знать это? - в тон ему спросила я.
- Для того чтобы помешать вам во всем, что бы вы ни делали! Черт возьми! Вы еще горько пожалеете, что напомнили мне о себе! Я грозный враг, вы могли в этом убедиться.
- Ах, милейший господин Клавьер! - сказала я почти ласково, не чувствуя никакого страха. - А ведь еще недавно вы уверяли, что счастливы и все забыли. По-видимому, после того как мой дом уплыл из ваших рук, предавать обиды забвению стало уже не так легко?
Он произнес сквозь зубы еще несколько угроз, не преминув сообщить, что отныне не спустит с меня глаз, и удалился. Его карета освободила проезд.
"Он не на шутку зол, - подумала я почти равнодушно. - Но если раньше для его угроз были основания, то что сейчас? Я не занимаюсь коммерцией, у меня нет ни долгов, ни кредитов, ни займов - ничего".
Стоило ли думать над всем этим? Я хотела только одного: помочь Александру.
ГЛАВА ВТОРАЯ
МАДАМ КЛАВЬЕР
1
Весна в 1798 году была ранняя и очень теплая. Уже в начале марта набухли почки на деревьях, а в тех местах, где чаще светило солнце, пробивалась молодая травка. Погода была самая приятная, и всех в эти чудные дни, и богатых, и бедных, переполняли надежды.
Еще с весны прошлого года все почувствовали, что жизнь становится дешевле - впервые после взятия Бастилии. Цена пшеницы по причине изобилия понизилась, фунт говядины стоил всего 4 су при оптовой покупке и 8 су в розницу. Бедняки были довольны тем, что имеют, наконец, свои "три восьмерки", которых так добивались еще в 1789 году, то есть имеют хлеб по 8 су за три фунта, вино по 8 су за пинту и мясо по 8 су за фунт.
Но это облегчение совершенно иначе отражалось на Белых Липах. Я просматривала счета и доклады, приходившие из поместья, и видела, что наши доходы уменьшаются. Хлеб продавать было трудно. Мы даже несли убытки. Я написала Полю Алэну, горячо убеждая его с этого года заняться картофелем, но не могла ручаться, что он последует этому совету. Он наверняка не отдает все силы хозяйству. А я не могла отлучаться из Парижа. Деверь присылал мне деньги сюда. Кстати, в последний раз поступило на сто тысяч меньше, чем я рассчитывала.
Широкая терраса вся была залита солнечным светом. Я опустила белые легкие занавески и вернулась к письменному столику. Со счетами было покончено. Я снова взяла конверт с письмом сына и в десятый раз стала его перечитывать.
Жан писал из Итона, где учился уже шестой месяц. В этом привилегированном учебном заведении у него была комната, которую он делил с Джеймсом Говардом - английским мальчиком из очень знатной семьи. Жан уверял, что уже отлично выучился говорить по-английски и понимает все, что рассказывают учителя. Порядки в Итоне еще строже, чем в коллеже, воспитанников выводят в город только раз в месяц, остальные дни они проводят на территории заведения и живут по расписанию. Для разбора скверных поступков и шалостей здесь, бывает, устраивают "аристократический суд", "суд чести". Сын, вероятно в шутку, добавлял, что, по крайней мере, в Итоне ему никого еще не приходилось вызывать на дуэль. После Рождества в школу приезжала королева, обошлась со всеми очень милостиво, и по ее приказу всем воспитанникам было роздано по полфунта шоколада. Жану хотелось бы прислать мне подарок на Пасху, но он не знает, возможно ли это ("Боже мой! - подумала я в который раз. - Я ведь тоже ничего не смогу ему послать. Счастье, что хоть письма доходят").
Из письма сына я знала, что дед навещает его лишь раз в месяц, потому что служит не в Лондоне, а в Эдинбурге, служит графу д’Артуа. После Рождества в Итоне был герцог дю Шатлэ и привозил подарки. Летом принц де ла Тремуйль обещал определить Жана в артиллерию.
О том, собираются ли они летом хотя бы заглянуть в Бретань, Жан не писал. В заключение сын передавал привет Марку и "тысячу горячих поцелуев моей любимой мамочке".
А вот от Александра не было известий. Лишь один раз Поль Алэн как-то неуверенно сообщил о том, что герцог, видимо, в Лондоне. Письмо Жана подтверждало это. Но оно было написано еще месяц назад.
Я откинулась назад, погружаясь в не слишком веселые размышления. Стефания, сидевшая за рукоделием, подняла голову.
- Снова! - произнесла она не без упрека. - Хотелось бы хоть поглядеть на человека, из-за которого ты так мучаешься.
- На кого?
- На твоего мужа, милая. Это ведь из-за него лицо у тебя такое скучное.
- Еще бы. Я почти полгода его не видела.
В прошлом году было то же самое, день в день. Но тогда Александр вернулся благодаря некоторому смягчению режима. Теперь на это надежды не было. И дело, ради которого я приехала в столицу, продвигалось с черепашьей скоростью.
- Пойду погляжу, что там с ужином, - произнесла Стефания, откладывая вышивание в сторону.
Едва она ушла, со двора донеслись стук копыт и чьи-то веселые голоса. "Вероятно, Аврора вернулась", - подумала я. Через некоторое время она появилась на террасе - в нежно-зеленой амазонке с широкой разлетающейся юбкой, под которую были надеты узкие облегающие брюки для верховой езды. В руках Аврора еще держала хлыст, а сама была растрепанная, разрумянившаяся, веселая.
- Аврора, как можно? - спросила я укоризненно. - Ты уехала едва ли не на рассвете, а теперь уже почти вечер! Где вы были?
- Дени возил меня в Булонский лес. Да ведь я и не обещала вернуться скоро. День такой чудесный…
Взмахнув юбкой, она села рядом со мной и стала снимать перчатки. Улыбка не сходила с ее лица - видимо, она была просто не в силах не улыбаться.
- Знаешь, мама… - шепнула она чуть смущенно. - Дени такой милый, любезный, внимательный… Словом, хороший.
- Я рада. Правда, мне кажется, вы чересчур часто видитесь. Я даже не понимаю, когда он успевает учиться. Ведь он почти каждый день тебя приглашает.
- Да, - подтвердила она, кивая чуть лукаво. - Я подозреваю, что из-за меня он и не учится вовсе.
- У него будут неприятности.
- Зато сейчас мы так весело проводим время!
- Видимо, - сказала я осторожно, - нет смысла спрашивать, нравится ли он тебе.
- Да, мама! Еще как! Мне ни с кем не было так приятно!
Я внимательно смотрела на юную Аврору, стараясь вникнуть в ее настроение, понять и сделать правильные выводы. Я не могла ошибиться в догадках: она увлечена, и увлечена искренне. Она не строит каких-то расчетов, и ее зарождающееся чувство к молодому Брюману - это искреннее чувство. Вот почему я так боялась за нее. Это и заставило меня произнести следующие слова.
- Послушай меня, детка, - сказала я. - Послушай, это серьезно. Я не хочу обидеть тебя никакими подозрениями.
- О чем ты, мама?
- О том, что ты не знаешь жизни. Не знаешь Дени Брюмана. Ему двадцать три года, а в этом возрасте редко какой юноша способен оценить свои поступки. Редко кто из молодых людей думает о женщине больше, чем о себе. Я не говорила бы тебе этого, если бы не любила тебя. Ты очень юна, моя дорогая. Не допусти, чтобы тебя обидели.
- Да ведь я ничего ему и не позволяю!
- Охотно верю. Но никто не знает, как повернется дело. Ты так молода, что можешь совершать поступки, только потом осознавая их глупость. Я бы не хотела, чтобы этот юноша воспользовался тем, что ты неопытна, и тем… что тебе с ним, так сказать, весело.
- Дени не такой, мама… Он порядочный.
- Ты не можешь знать в точности, каков Дени, - сказала я мягко. - Поверь мне, Аврора. Я знакома со всем этим на собственном опыте.
Она даже с каким-то испугом смотрела на меня. Видимо, я разбудила в ней сильные подозрения насчет нового друга. И я не жалела об этом.
- Помнишь, что сказано в Евангелии, девочка? Не следует метать бисер перед свиньями. Твоя красота, юность, неопытность - это сокровище, Аврора. Подумай, как им распорядиться таким образом, чтобы это не заставило тебя страдать.
- А разве бывает любовь без страданий? Я вижу, как ты мучаешься из-за господина герцога!
- Если это вправду любовь, то, пожалуй, можно и пострадать, - сказала я улыбаясь. - Но страдать из-за коварства какого-нибудь мальчишки - это уж сущий кошмар, и я не хочу для тебя этого.
Я привлекла ее к себе и, поцеловав в висок, проговорила:
- Я хочу, чтобы ты была счастлива.
- Ты замечательная, - сказала она искренне. - Ты самая лучшая моя подруга.
Я рассмеялась, и мы вместе отправились на кухню, чтобы проследить за приготовлением сливочных вафель к ужину.
Я вспомнила об этом разговоре и невольно подумала: до чего же мои слова были похожи на слова матери аббатисы, когда она напутствовала четырнадцатилетнюю Сюзанну де ла Тремуйль перед поездкой в Бель-Этуаль.