Всего за 129 руб. Купить полную версию
В отличие от довольно-таки тревожного начала января февраль и март моей парижской жизни были очень спокойны. Я начинала свой день в десять утра с какого-нибудь визита, а до вечера успевала посетить многие людные места и побыть на виду. Я смирила свою гордыню и теперь была на дружеской ноге со многими известными буржуазками. Я даже принимала их у себя. Дважды мне удалось встретиться с самой Жозефиной Бонапарт. Нынешнее положение жены кумира ее не изменило: она лишь стала одеваться лучше, а в остальном ничуть не заважничала. Жозефина обожала общество аристократок и часто приглашала их к себе - разумеется, на свою половину, ибо ее муж-генерал веселого времяпрепровождения не любил, не танцевал и с дамами почти не разговаривал.
Ну а если мне удалось побывать гостьей самой гражданки Бонапарт, то о прочих дамах, таких, как супруги директоров и нуворишей, и говорить не приходилось. Их тешил блеск моего имени, возможность побыть в тени столь громкого титула. Насчет всего прочего я не обольщалась: они любили меня не больше, чем я их. Просто сейчас вздохи по монархии вошли в моду. Некоторые находили, что слова "гражданин" и "гражданка" звучат несколько грубо и даже, пожалуй, режут слух.
Для меня знакомство с нынешними хозяевами жизни давало возможность быть в курсе всех событий, знать сплетни, слухи, первой узнавать новости и, при случае, заставлять ветер дуть в мои паруса. Я использовала эту возможность, как только могла, хотя очень часто надежд моих она не оправдывала.
Мне мало удалось узнать. Я проведала о двух вещах: первая занимала всех женщин и состояла в том, что Флоре Клавьер пора перестать бывать в обществе. Ее беременность уже всем бросалась в глаза, а нынешние буржуазки считали, что это стыдно - показываться чужим мужчинам в таком виде. Флоре, видимо, было на это наплевать, поскольку она появлялась в самых разных местах Парижа.
Все прочие сплетни касались дальнейших планов генерала Бонапарта. Шумиха, поднятая вокруг его имени в декабре, слегка поутихла, и он сам, вероятно, чувствовал, что спокойная жизнь в Париже означает для него забвение и потерю популярности. Мир, которого все так ждали, для него был концом военного поприща. Спокойствие он воспринимал как истинное мучение. И когда, наконец, в феврале генерал совершил поездку на Западное побережье, все сразу предположили, что близится война с Англией. Вихрь англофобии пронесся по буржуазным кругам. "Бонапарт возьмет реванш за неудачу Гоша", - утверждали чиновники. Директория была одержима идеей продиктовать мир в Лондоне.
Вести эти приводили меня в уныние. Ведь если Бонапарту, доселе столь удачливому, и вправду удастся завоевать Англию подобно Вильгельму Нормандскому, то моему мужу придется искать убежища в другом месте, а это еще больше отдалит его от меня.
Потом прошел слух о том, что экспедиция против Англии - дело решенное, только на сей раз главный удар будет направлен не на Лондон и не на Ирландию, а на Египет и Сирию, богатейшие английские колонии. Официальным приказом Директории Бонапарт был назначен главнокомандующим армией, которая должна была воплотить эти фантастические прожекты в жизнь.
Я редко виделась с Талейраном. Служба министра и дипломатическое ведомство отнимали у него очень много времени, кроме того, бывший прелат принимал участие решительно во всех интригах, какие только можно вообразить. Он поистине был вездесущ, за всем следил и все успевал. Таких посетителей, как я, у него было много. Но мы все же встречались иногда - чаще в Люксембургском саду, где он прогуливался после обеда; и у меня складывалось впечатление, что он встречается со мной не без удовольствия.
- Неужели все эти слухи о Египте - правда? - спросила я как-то. - Неужели Директория действительно одобрила эту безумную авантюру?
Мы медленно шли по посыпанной песком дорожке, Талейран прихрамывал и опирался на трость. Погода была чудесная: солнце, весна, первые золотистые крокусы на обочине…
- Вы выпытываете у меня дипломатические секреты, сударыня, - ответил Талейран задумчиво, и мне показалось, что его рот чуть дрогнул в легкой улыбке.
- Я слышала, что вы горячо поддерживаете Бонапарта. Неужели ваши убеждения не противоречат его намерениям?
- Вряд ли можно говорить о каких-то моих убеждениях. Вы же знаете, любезная госпожа дю Шатлэ, что я человек без убеждений. Я карьерист.
- Я имела в виду, что убеждение ваше - это скептицизм.
- Да еще выгода, - подхватил Талейран. - Знаете, милочка, ведь если эта безумная авантюра удастся, мы будем иметь немало выгоды. Красное море, подрыв всемирного господства Англии, подрыв Оттоманской Порты, выход в Индию, причем сухопутный выход…
- Не понимаю, - сказала я честно. - Ведь это сказки. Какой выход в Индию? Мы живем не во времена Александра Македонского. Как может двадцатипятимиллионная Франция завоевать шестисотмиллионный Восток?
- Верно, - подтвердил Талейран. - Вряд ли может. Но мне хочется, чтобы Бонапарт знал, что я его поддерживаю. А ему хочется воевать, а не сидеть в Париже. Экспедиция против Египта - это совпадение наших интересов.
- Да почему же ему хочется воевать?
- Потому что для него бездеятельность - это лишь закрепление нынешнего положения, а нынешнего положения недостаточно, чтобы достичь большего. Египетская авантюра, чем бы она ни закончилась и как бы бесполезна для Франции ни была, несомненно, будет выгодна для генерала. Она даст ему занять чем-то время и позволит создать видимость лихорадочной деятельности на благо отечества.
Я встревожилась.
- А зачем ему нужно время? Чего он хочет? Почему вы так желаете быть его другом?
- "Друг" - фи, что за слово! Я лишь союзник… Не знаю, сударыня, чего хочет Бонапарт. Хочет он многого. А в остальном - поживем увидим…
- Значит, будет война?
- Бонапарт хочет воевать, я хочу войны, потому что этого хочет он, Директория хочет услать генерала подальше - все интересы сходятся на этом. Значит, моя милая, будет война.
Он мягко сжал мою руку.
- Ну а что касается вашего дела… Думаю, через три недели все устроится. Деньги у вас собраны?
- Да, сударь.
- Значит, можно считать, что вы готовы к разговору с гражданином директором.
2
В день вербного воскресенья, в "цветущую Пасху", в городе царило оживление. Несмотря на то что многие церкви после переворота 18 фрюктидора были отобраны у верующих и вновь превращены в храмы Земледелия, Согласия, Признательности, парижане толпами заполнили все молельные места, какие только оставались. Как и прежде, при Старом порядке, Париж пестрел веточками розмарина, лавра, пальмовыми ветвями. Не было разве что церковных процессий. Да и город все еще выглядел куда беднее, чем лет пятнадцать назад.
Мы с Авророй в церковь не ездили, потому что служба там велась присягнувшими священниками, но в остальном праздновали так же, как и все прочие. В Булонском лесу мы встретили Валентину Брюман и, поговорив немного, все вместе поехали на бывшую улицу Шантерен, переименованную в улицу Победы, - там жила гражданка Бонапарт.
У нее были гости. Мы, не заходя в салон, ограничились кратким разговором в небольшой гостиной. Я с сожалением сообщила, что не смогу быть у Жозефины в среду вечером, - как раз на это время у меня назначена встреча с Баррасом. Гражданка Бонапарт понимающе кивнула. Она, кстати, была единственная, кто мог бы сказать, что догадывается о целях моего пребывания в Париже. Способности к предательству в ней не было, и я, зная, что сердце у нее хотя и ветреное, но доброе, слегка приоткрыла перед ней свою тайну. В конце концов, она же была любовницей Барраса и, возможно, могла бы помочь. Ну, например, намекнув ему обо мне.
- Надеюсь, вам повезет, - сказала она.
Я отдала ей выкройки, полученные мною от синьоры Раньери из Флоренции. Жозефина засияла.
- Ах, как хорошо! - воскликнула она. - Как хорошо, что вы не забыли! Я в долгу перед вами.
- Бог с вами! Какой долг? Мы вместе сидели в тюрьме, вместе ждали казни, мы вместе спаслись, наши дети дружили между собой… Мы же почти родственниками стали тогда.
- Да, - протянула Жозефина задумчиво. - Тогда я была уверена, что вы выйдете за Клавьера.
Я сочла, что говорить об этом неуместно, и уклончиво ответила:
- Ну, вы же знаете, что все, что ни делается, - к лучшему.
Когда мы, уже распрощавшись, спустились в вестибюль, я обнаружила, что забыла наверху свой веер.
- Я схожу за ним, - сказала Аврора.
- Нет-нет, дорогая. Ты не найдешь его. Я сама не знаю, где его оставила.
- Может, позвать лакея?
- Слишком долго… Я сама схожу.
Слегка подобрав подол, я снова стала подниматься по ступенькам. Я не прошла и половины лестницы, когда увидела на верхней, начищенной до блеска площадке женщину.
Она была в очень просторном платье, скрывающем округлившуюся фигуру. Я сразу узнала Флору де Кризанж, ныне Флору Клавьер, и, хотя мы встречались с ней лицом к лицу впервые и эта встреча была неожиданна для меня, я находила, что не должна бледнеть, волноваться или, чего доброго, изменять свое намерение и не идти за веером. Ни один мускул не дрогнул у меня на лице. Я продолжала подниматься. Флора, напротив, словно застыла на верхней площадке, глядя на меня.
Наступил момент, когда мы поравнялись и я посмотрела ей в глаза. Она дурно выглядела. Лицо, отекшее, даже слегка распухшее, свидетельствовало, что она плохо переносит свое состояние. Она вообще сильно располнела. И постарела. Да что там говорить - она выглядела просто немолодой уже женщиной! Красота, которая когда-то так подавляла меня, пропала. "Нет, - подумала я, усмехаясь в душе, - когда мы встречались на Корсике, она выглядела лучше. Вряд ли Клавьеру нравится сейчас ее вид… Она куда старше его, а по виду так просто в матери годится".