То ли Симоновна позже, чем всегда, затопила печь, то ли холод был у меня внутри, но когда я встала и начала одеваться, Лена сказала:
- Мама, когда пойдешь, закутай шею моим платком. Мороз. А ты вся сегодня какая-то не в себе. Ты вся какая-то зеленая.
И вот я шла по городу. И ничего не замечала вокруг. Я смотрела себе под ноги и видела только следы чьих-то больших валенок. Ночью шел снег. Следы были глубокие, по краям пухлые.
Ни в один поход, ни на одно дело человек не должен идти с чувством обреченности - ничего, мол, не получится. А я, как вспомню, именно так и шла к Буланову в то утро.
В приемной было человек десять, все женщины. Как и я - в платках и ватниках. Только директор педучилища Лидия Игнатьевна была в пальтишке ветхом, с потертым воротником, но все-таки пальтишке. Мы сидели и молчали. Лишь одна молоденькая девушка все бегала к секретарю, шумела, возвращалась, искала у нас сочувствия. Очередь вздыхала в ответ. Наконец и девушка смолкла. Села, подобрала под стул ноги и как будто задремала, длинно и тяжко вздыхая.
И вдруг в тихой, будто уснувшей приемной раздался мужской трезвый, насмешливый голос:
- А вы молодец, что валенок не носите, все-таки женщина - это, как ни говори, изящество, легкость!
Диковато прозвучал в ушах десяти утомленных нескончаемым ожиданием женщин, которым, право же, было не до изящества и легкости, этот насмешливый голос.
Унылая приемная. Окна голые, без занавесок. Исшарканный ногами пол. Окурки - в пепельнице и на полу. Тусклый свет из окон. Но главное: угрюмость, печаль, усталые люди. И печать заботы на лицах. Казалось, даже платки на головах женщин, даже снятые варежки - и те точно голос печали, горечи, заботы. И девушка, зябко подобравшая под стул ноги в ботинках. А что это были за ботинки! Старомодные, высокие, почти до колен, со шнуровкой. Откуда бы? Из каких сундуков, в наследство от какой тетушки? Бедняга!
Что же он такое говорит? Валенки... Их трудно, невозможно достать. Надевая валенки, можно надеть шерстяные носки. Ноги можно обернуть газетой. Можно надеть пары три старых чулок - все пойдет в ход. Эх, если бы у моих ребят, у всех до единого, были валенки - мне снились бы золотые сны! А он изящество! Легкость!
Я захлебнулась:
- И как у вас язык повернулся! Да вы что-нибудь понимаете? Да вы...
В ответ раздался смех - громкий, веселый... Я смотрела на этого человека сквозь раздражение утра, сквозь озлобление, смотрела, почти не видя. В военной шинели, погоны отпороты, и там, где полагается быть правой руке, пустой рукав. Он не смеет, не может не понимать.
- Изящество! Легкость! Можно подумать, что на наши плечи ничего не легло, что у нас прежние заботы...
- Маникюр! Перманент! - крикнула молодая, та самая, в высоких башмаках со шнуровкой.
- Маникюр... - повторила я. - Когда целыми ночами думаешь, почему нет писем с фронта, да живы ли вы там, да целы ли... тут не до легкости, не до изящества. А до того, сохранить бы детей...
Последних моих слов он уже, конечно, не слышал, я и сама не слышала. Они потонули в общем гаме.
- Да что ты расстраиваешься! Да плюнь ты на него! Мужики - они все такие. Ты тут хоть сердце свое положи, ты тут ночей не спи, а он, глядишь, на фронте спутался с молодой. Изя-ащество! - кричала пожилая женщина, моя соседка.
- Да если бы я где достала валенки! - воскликнула та, в ботинках. В голосе ее слышались злые слезы.
- Женщина - она, конечно, как вы изволили справедливо заметить, существо действительно изящное, по возможности, легкое... так сказать, муза... - Это говорила Лидия Игнатьевна - директор педучилища. Она протирала пенсне и язвительно улыбалась. - Это мы все прелестно знаем... Однако на вашем месте... поскольку мужчине должны быть свойственны благородство и великодушие... на вашем месте я бы воздержалась...