Он бы ответил и явно собирался отвечать, вовсе не сраженный нашим криком, но в эту минуту открылась дверь кабинета и раздался голос Буланова:
- Граждане, что за базар?
Любитель изящного встал со своего места и, не потерявшись, пошел Буланову навстречу. Мы опомнились только тогда, когда дверь за ним закрылась.
- Собака! Еще без очереди! Ведь он только перед вами пришел! - В голосе молоденькой слышались и возмущение и восторг.
- Ну что ж, прелестный и слабый пол, - сказала Лидия Игнатьевна, надевая пенсне, - в итоге так и получается, что мы всегда уступаем им дорогу.
* * *
Ночью я проснулась, как от толчка. Даже не знаю - проснулась ли, спала ли. На потолке лежала прямая белая полоса - то ли лунная дорога, то ли снеговые отсветы.
Семен... Да, да, Семен... Я закрыла глаза, надо было спать. Другие считают до ста. А я говорила себе: ночь, ночь, ночь... Это означало: спи, спи, спи... Забот нет - ночь.
Но что-то мучило меня. Грызло, сверлило. Солонина? Топливо? Валенки? Ах, да! Валенки! Изящество! Легкость!
Зачем мы на него кричали? Ведь он был прав. Дело только в том, что не могли мы, ни я, ни Лидия Игнатьевна, охватить неохватимое. Не было у нас на это сил. А вообще - хорошо бы, конечно, и чулки, и туфли какие-нибудь. И перчатки, варежки, а перчатки.
Я слышала, на рынке одна тетка говорила:
- Знали бы вы, какая я была до войны полная, белая. У меня крем такой был: лимон и сливки, очень хороший. Помажешь кожу - и уж такой цвет лица...
Чудачка, подумала я, лимон и сливки! На лицо-то! Вот бы сейчас Антоше лимон и сливки... И Егору... Но, наверно, она не такая уж чудачка. Наверно, лимон и сливки - это хорошо. Вот в военкомате уже поверили, что я мать двух взрослых сыновей. Какая же я стану, когда вернется Семен?
Всякий поверит, что у меня уже и внуки есть. И ничего удивительного. Ватник и валенки, конечно, никого не украшают. Вот если бы туфли и чулки. Ну ладно, туфли - какие-никакие - есть. Чулки бы. Мне одной пары хватило бы до самого конца войны, до самого Сениного приезда. Я бы надевала их очень-очень редко - на Ноябрьские, Майские и Новый год. Еще 8 марта, пожалуй. И в дни рождения детей. Вот сколько праздников набирается!
Недавно я слышала, как Наташа говорила Тоне:
- Аферистка она, спекулянтка. Полный мешок чулками набила, а теперь за хлеб продает. Есть же такие дуры, которые хлеб на чулки меняют.
- Дуры-то дуры... А вон Лариса Сергеевна тоже ходила менять. И на вечер в клуб пришла в чулочках - тонкие! Шелковые! - сказала Тоня.
- Бежевые? - с внезапно вспыхнувшим интересом спросила Наташа.
- А как же. Именно что бежевые.
- Вот бы нашей Галине Константиновне, - промолвила Настя.
- Ну да... Станет она... - с досадой заметила Тоня. - Есть ей время этими делами заниматься.
Я вздохнула и открыла глаза. Потолок ответил мне невозмутимой светлой полосой. Отставить, сказала я себе, отставить чулки. Спать.
* * *
Судья Корыгина пришла к нам после ужина, когда мы репетировали свою программу для вечера в госпитале. У нас было два самых главных артиста: Тоня читала стихи, танцевала и пела - и все это с блеском и вдохновением; Шура играл на гитаре, аккордеоне, рояле, губной гармошке и любом другом инструменте, какой только попадался ему в руки. Но и, кроме Тони с Шурой, всякому хотелось приготовить что-нибудь свое. Аня Зайчикова пела частушки. Таня Авдеенко знала наизусть "Мойдодыра". И ни у кого не хватило духу сказать ей, что раненым бойцам это уже не по возрасту.
Корыгина вошла в ту минуту, когда Тоня плясала гопак. Тоня тотчас остановилась, будто ее пригвоздили к месту, но Корыгина махнула рукой продолжайте, мол.
Тоня продолжала, но как! Будто бес в нее вселился, этот незнакомый зритель точно подхлестнул ее.