- От Зотова известия есть?
- Пока нет.
Председатель задумался. В городе после ухода зотовского отряда едва ли наберется с полсотни бойцов…
- Гони в ревком, - сказал он вестовому, - передай Зайченко, пусть разъезжаются по окрестным селам, сзывают крестьян из "Киараза". Место сбора у красноармейских казарм. У арсенала усилить охранение. Сам возьмешь в городе мою лошадь и возвратишься сюда. Да в монастырь не въезжай, жди у ворот.
Красноармеец сбежал вниз и скрылся за углом собора. Согнав с лица тревогу, Лоуа прошел в приемную. После галереи здесь показалось душно: сгустившийся запах лампадного масла, шедший от иконостаса, перекрыл запахи смирны и лаванды. Что-то долго и монотонно продолжал говорить Гольцов.
"Как же так? - думал Лоуа. - Лишь позавчера разведка выследила банду Фостикова далеко в горах, Зотов выступил туда с отрядом, а банда тем временем оказывается на побережье, минуя наши дозоры? О предстоящей операции знало лишь несколько членов ревкома. Загадка, что и говорить".
Лоуа поднял голову и встретил взгляд Евлогия. Что за черт! - под усами отца казначея ему почудилась усмешка. Неужели что-то знает? Но монах отвел глаза и, обращаясь к Гольцову, сказал:
- Мы будем совершать богослужения во здравие голодных…
Председатель прервал его:
- Как вижу, дело не подвинулось. Предположим, монастырь не располагает денежными средствами. Но молиться ведь можно и перед иконами без золотых риз, служить можно без драгоценной утвари. Святые отцы, в храме, по сторонам алтаря, стоят два серебряных паникадила по 200 фунтов каждое. На деньги, вырученные от продажи паникадил, можно купить десять тысяч пудов хлеба. А им можно прокормить до нового урожая две тысячи человек. Ясно?
Но ожидаемого эффекта не получилось. Настоятель хотел было что-то сказать, но смешался и взглянул на казначея. А тот в наступившей тишине направился к стоявшему в углу ореховому секретеру:
- Вот, извольте ознакомиться.
Перед посетителями лежало, отпечатанное на гектографе, послание патриарха Тихона. Нужные строки были предусмотрительно отчеркнуты карандашом. Они гласили: "…Мы не можем одобрить изъятие из храмов, хотя бы и через добровольные пожертвования, священных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами вселенской церкви и карается ею как святотатство, мирянам - отлучением от нее, священнослужителям - низвержением из сана…"
- Понятно! - резюмировал председатель. - Опередил нас его святейшество. Между прочим, знакомая личность: если не ошибаюсь, это бывший вдохновитель ярославских черносотенцев.
- Не могу знать. Только обязаны мы чтить его слово, иначе совершим грех неповиновения, - сурово проговорил Евлогий, протягивая руку к бумаге.
- Минуточку! - Лоуа прихлопнул лист ладонью и некоторое время сосредоточенно разглядывал его. - Что-то не припомню такого документа ни в официальных поступлениях, ни в газетах; не датирован, без печати… Откуда он у вас?
- Из Москвы прислано.
Председатель достал из кармана галифе сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его, положил рядом с первым.
- Так и есть: отпечатано на той же бумаге, на том же гектографе… Прокламация. Доставлена в ревком одним из ваших паломников. - Лоуа стал читать вслух: - "Отбросы русского народа надеются, что, истребив буржуазию, они достигнут общего равенства, общего блага. Им нравится издеваться над теми, кому прежде они должны были кланяться. Во всем этом сказывается злая, черная зависть. Они были недовольны своей скромной долей. Они не хотели трудиться честно и усердно. Они умели только завидовать и искали предлога легко воспользоваться чужим достоянием, как это делают обыкновенные воры и разбойники…"
Лоуа поднял глаза.
- И дальше в том же духе. Схожесть этих бумаг дает основание думать, что обитель причастна к их распространению. Если учесть при этом, что проповеди некоторых ваших служителей больше смахивают на контрреволюционную пропаганду, то делом этим пора заняться нашему отделу ЧК.
Евлогий с подчеркнутым недоумением пожал плечами:
- Послание патриарха мы получили из канцелярии его святейшества. Что же касается прокламации, то впервые о ней слышу: своей типографии, сами знаете, обитель не имеет.
- Что ж, разберемся… Прощайте, святые отцы!
Лоуа, а вслед за ним и Гольцов направились к двери. Игумен наконец словно очнулся от сна и тоже поднялся:
- Гражданин председатель, соблаговолите задержаться! Я своего слова еще не сказал.
Лоуа остановился и хмуро смотрел на приближающегося отца Георгия.
- Мне прискорбно, что беседа наша приняла столь недружественный характер, - сказал игумен. - Не хочу, чтобы вы покидали обитель с ожесточенным сердцем. Обещаю, что в самом скором времени я соберу духовный и хозяйственный совет, дабы обсудить все сказанное вами и, выяснив наши возможности, найти средства для помощи голодным. Что же касаемо прокламаций, то одно могу сказать: к ним не причастен. В том даю слово…
- Отрадно слышать.
- И еще, - продолжал игумен, - прошу извинить за любопытство праздное, но не скажете ли, откуда проистекает осведомленность ваша о делах монастырских, а в языке наблюдается некоторая грамотность церковнославянская?
Лоуа, повеселев, ответил:
- Не ошибаетесь, ваше преподобие, - не случайно это. Еще в бытность вашу в сане иеромонаха в девятилетнем возрасте я был отдан в школу при вашем монастыре. Так вот: знаний больших не получил, но читать-писать выучился, а главное - за то вам нижайшее спасибо - положил основу в овладении русским языком. - Он развел руками: - А священник из меня, уж извините, не получился.
- Да, воистину неисповедимы пути господни! - покачал головой игумен. - Ну что же, рад видеть и рад возвышению вашему на пути избранном, хотя и понимаю, что дороги наши сильно разнятся. Выражаю надежду, что не подвергнете гонениям церковь православную.
- Перед советскими законами все равны, отец настоятель. За религиозные убеждения преследоваться никто не будет. Вас прошу удержать братию от опрометчивых поступков.
- Будьте покойны. - Игумен обернулся к казначею: - Отец Евлогий, сопроводите уважаемых гостей. Но сначала пригласите в трапезную: время обеденное, угостите чем бог послал.
- Спасибо, святой отец, уж не взыщите - недосуг нам рассиживаться.
Лоуа и Гольцов вместе с хмурым казначеем вышли.
Послушник сидел над книгой в углу келейной. "Не забыть посоветоваться в ревкоме, как быть с мальчиком - не место ему здесь", - подумал Лоуа, взглянув на согнутую фигурку.
Глава IV, знакомит приятелей с третьим участником будущего союза
Прошло несколько дней с тех пор, как Федя поселился в Новом Свете. Свободного времени у него было хоть отбавляй. До открытия школы, по словам отца, еще далеко: нет ни помещения, ни учителей, ни учебников.
Каждый день Федя спускался к морю, толокся у причалов в порту, купался в одиночестве. Хотел было подняться на Святую гору, чтобы осмотреть крепость, но скоро уперся в непроходимую чащу деревьев и кустов и отступил. Углубляться в горы Федя вообще пока не решался, памятуя о предостережениях хозяйки. Рыжего монаха он, конечно, во внимание не принимал, но то, что в горах еще бродит недобитая белогвардейская банда, подтвердил отец. Оказалось, что в день их приезда один из отрядов банды захватил соседнее с городом село. Бандиты даже готовили нападение на Новый Свет, но их заставили отступить.
Отец принес ревкомовский паек: кукурузу, фасоль, растительное масло, сухофрукты - всего понемногу. Все отдал вдове, и она прилагала всю изобретательность, чтобы и без мяса посытнее накормить своих жильцов. В хозяйстве была буйволица, поэтому сыр и молоко всегда стояли на столе.
В общем, жилось скудно, но не голодно. Тинат души не чаяла в своих постояльцах, хотя и стеснялась Ивана Егоровича и в его присутствии прикрывала лицо платком.
Однажды, уходя в ревком, Иван Егорович взял с собой сына и разрешил ему рыться в книгах, предназначенных для городской библиотеки. Кое-что Федя отобрал для чтения и уже собирался уходить, когда взгляд его наткнулся на книгу, заглавие которой вызвало у него восторг и безмерное удивление. "Александр Дюма, - прочел он на обложке. - Путешествие по Кавказу".
Как?! Знаменитый романист, имя которого связывалось с образами отважных мушкетеров, который и сам-то представлялся не иначе как в плаще и со шпагой, бывал в России и где-то рядом бродил по Кавказским горам! Все это Федя узнал, прочитав первую страницу, и, не мешкая, захватив книжку, поспешил домой. Речь в ней шла о событиях весьма отдаленных, но Дюма есть Дюма, и вскоре Федя захлопнул прочитанную книгу. После этого время опять потянулось медленно.
Однажды утром, проводив отца до здания ревкома, он стоял на перекрестке улиц, раздумывая, куда бы направиться.