- Отец Евлогий строгих правил… Будь благочестив и кроток, никто тебя не упрекнет.
Василид давно приметил, что настоятель и сам недолюбливает казначея, но почему-то предпочитает не выказывать этого.
- Рисовать люблю, - вздохнул Василид, - коней, зверей разных. Да много ли нарисуешь, когда красок, кисточек нет…
- Ладно, что надо для рисования - раздобуду. Когда в город поеду, напомни. Только отцу Евлогию про то не говори. - Он легонько толкнул в бок мальчика: - Ишь, пострел, разжалобил старика…
Зной подступал к обители; утренние краски стали выцветать.
В дальнем конце аллеи показалась тучная фигура иеродиакона Космы. Не дойдя шагов пяти, он, по обычаю, низко поклонился игумену, произнес сквозь одышку:
- Прости, владыко, что беспокою. Дело важное: пришел в обитель председатель здешнего ревкома, просит тебя, владыко, принять его. С ним еще какой-то из руководящих… с портфелем.
Вот это новость! Игумен давно искал повода познакомиться с главой местной власти, а тот, гляди, и сам пожаловал в монастырь. С добром ли только?
Словно отвечая его мыслям, брат Косма добавил:
- Пока пожелали осмотреть нашу гостиницу.
- Ах, господи! К чему бы это?
Чтобы скрыть подступившее волнение, отец Георгий с нарочитой медлительностью стал надевать клобук, застегивать рясу. Монах ждал в почтительной позе.
- Ступай, - обратился к нему игумен, - разыщи отца казначея, пусть незамедлительно идет ко мне. - Потом обернулся к Василиду: - Идем, сыне, поможешь мне переоблачиться.
Башенные монастырские часы начали бить полдень. И под звук их ударов настоятель пошел по аллее.
Полчаса спустя монах открыл перед посетителями дверь в настоятельские покои. Сначала пришедшие оказались в келейной. Свет сюда попадал лишь через маленькое, подобно тюремному, окошко в следующей двери; было сумрачно, и Лоуа не сразу разглядел в углу комнаты мальчика в одежде послушника. Тот поднялся с лавки и молча поклонился вошедшим. Был он мал, тщедушен, и лицо, оттеняемое черной скуфейкой, казалось бескровным.
Жалостливое чувство подкатило к сердцу председателя, точно он увидел себя в этом иноке.
Монах распахнул вторую дверь. В приемной было просторно; три спаренных окна давали много света; прохладный воздух благоухал смирной и лавандой. Дальний угол занимал богатый иконостас. Под ним во главе длинного дубового стола восседал настоятель. На фоне мерцающей позолоты окладов его фигура казалась внушительной, величавой, а лицо - спокойное, в ореоле седых волос - располагало к себе.
Поодаль стоял еще один монах.
При появлении посетителей игумен вышел из-за стола.
- Во имя господа нашего приветствую вас, любезные!
Лоуа церемонно склонил голову и произнес:
- Рады видеть вас, отец Георгий, в добром здравии. Мир вам! Давно собирался навестить вашу обитель, да все недосуг было.
Игумен сделал жест в сторону монаха:
- Отец казначей иеромонах Евлогий. Если вы не против, он будет присутствовать при нашей беседе.
"Очень кстати", - усмехнулся про себя председатель, оглядывая высокого осанистого монаха и обмениваясь с ним поклоном.
Настоятель пригласил прибывших сесть и сам опустился в кресло; Лоуа и Гольцов сели справа от него на стулья с высокими резными спинками.
- Ну, как чувствует себя народная власть? - начал игумен. - Со вниманием следим за ее деятельностью.
- Что греха таить - успехи пока не велики, хозяйствовать еще не научились. И время трудное - разруха, голодно…
- Ничего, бог милостив. Захочешь добра - не пожалеешь труда; трудитесь, и воздастся сторицей.
Молчавший до сих пор казначей добавил:
- Наше хозяйство - тому пример.
- Что ж, отдаю должное трудолюбию братии и организаторским способностям отца настоятеля. - Председатель знал, что ответить. - Но лукавить не будем, святые отцы: не обязательно изучать "Капитал" Маркса, чтобы понять, откуда достаток у обители. Вспомните, какую субсидию от царя получили. Земля вам даром досталась, и чудом было бы, если б вы эту землю сами обработали. Но чуда не было: ведь ежедневно у вас на работу выходили сотни богомольцев.
- Да-а, - невесело протянул настоятель, - осведомленность ваша достойна удивления. Могу только заметить, что благочестивый люд считал за благо потрудиться во славу божию. Ко всему, он обеспечивался пищей и ночлегом. И доходы монастырские на братии мало сказывались: у монаха по уставу нет личной собственности, едим и пьем за общим столом пищу самую простую…
- И все же монастырь, как говорят, с кухни строится… Вот мы и подошли к вопросу, ради которого явились к вам. - Председатель взглянул поочередно на насторожившихся монахов. - Надеюсь, вы следите за событиями в стране и знаете, что жестокий неурожай поразил земли Поволжья…
- Свят господь наш, - сказал игумен, - он даст день, даст и пищу.
- Бог терпел и нам велел, - подхватил казначей. - А голод - за грехи. И призвание наше на сей день - молиться, чтобы исторгнуть прощение согрешившей земле, звать народ к покаянию.
- За грехи, говорите? - недобрым голосом отозвался председатель. - Уж не то ли вы грехом считаете, что народ дал по шапке царю?
Его тронул за локоть Гольцов:
- Ефрем Григорьевич…
Лоуа насупился. Ненадолго наступило тяжелое молчание, которое нарушил Гольцов:
- Для ликвидации голода в Поволжье организована Центральная комиссия помощи голодающим - ПОМГОЛ. Я - ее представитель в Абхазии. Комиссией организован сбор пожертвований в фонд помощи. Собранные продукты распределяются среди голодающих, а на деньги покупается хлеб у нас в стране и за границей…
Лоуа плохо слушал. Хмуря лоб, вглядывался в лицо казначея: "Он или не он?" - задавал себе вопрос председатель.
И действительно, трудно было узнать в осанистом, благостном иеромонахе того тощего, долговязого, потерявшего от злости человеческий облик послушника. Как неистовствовал он тогда! Было это пятнадцать лет назад. Крестьянское восстание в Гудаутах захлебнулось. И их, организаторов этого восстания, - Серго Орджоникидзе, его, Лоуа, тогда молодого партийца, и других - арестовали. Отправили этапом в Сухумскую тюрьму. По дороге на ночлег разместили в подвале брошенного монастырского строения.
Услышав, что привели политических, сбежалась монастырская братия, бросив все дела и молитвы. Обступили тесным кольцом, оттеснили конвой. Зверея на глазах, выкрикивали ругательства, наскакивали с кулаками, рвали одежду, плевали в лица…
Особенно бесчинствовал долговязый монах - собратья в криках повторяли его имя: Евлогий. А он, заходясь в ненависти, призывал ослепить "слуг сатанинских". И шло к тому, если бы кто-то из арестованных не выкрикнул: "Разве этому вас учит Евангелие?!" - и тем внес разлад в доселе единую в своей злобе толпу. Конвой с трудом выпроводил из подвала осатаневших монахов.
От воспоминаний у Лоуа по спине пробежал неприятный холодок. Он еще раз остро взглянул на казначея, подумал: "Он, он! Ишь разъелся на монастырских хлебах! Глаза тусклые, бесцветные, в лице что-то хищное… Чекистов не мешает предупредить".
А Гольцов тем временем говорил:
- …Заводы и учреждения открывают на свои средства детские дома для детей, вывезенных из Поволжья, оборудуют бесплатные столовые и больницы в голодных районах.
И опять почему-то ответил не игумен, а казначей:
- Гражданин уполномоченный, всецело разделяю вашу заботу, но скажу: ведь голой овцы не стригут. Председатель местной власти изволит знать, что государством у нас отобрано более двух третей хозяйства. Доходов имеем ровно столько, сколько нужно, чтобы содержать братию. Все-таки могу вам сообщить, что мы решили организовать тарелочный сбор в пользу голодающих.
- Но это же значит опять с простого народа возьмете, - мягко возразил Гольцов. - Неужели монастырь не располагает средствами, чтобы внести ощутимую лепту?
- Не скупитесь, благочестивые отцы, - вмешался Лоуа, - ведь дело идет о жизни и смерти ближних ваших. Рука дающего да не оскудеет: вспомните, немалые суммы жертвовали и царю, и Временному правительству.
- Цари брали, да давали, - негромко произнес настоятель. Председатель не сдержался, вспыхнул:
- Да, давали! И цари, и князья, и помещики… Им легко было жертвовать на церковь добро, награбленное у народа.
- Суесловие все… Чужие деньги считать - не разбогатеть, - промолвил Евлогий.
- Неприятное дело, а приходится.
В этот момент тонко звякнул невидимый колокольчик и все посмотрели на дверь. Вошел давешний мальчик-келейник, отвесил поясной поклон, произнес:
- Там солдат пришел, спрашивает председателя ревкома.
- Извините. - Лоуа выбрался из-за стола, вышел на галерею.
За дверью ждал вестовой; гимнастерка на его плечах потемнела от пота. Он шагнул навстречу:
- Товарищ предревкома, прислан с донесением от вашего заместителя, товарища Зайченко…
- Подожди. - Лоуа оглянулся. Проходивший по галерее монах замедлил шаги, но председатель так зыркнул на него, что тот моментально исчез.
Вестовой тихо продолжал:
- Банда из "Армии возрождения" захватила на побережье ближнее село. Телефонная связь прервана.
- Откуда известно?
- Крестьянин прискакал. Говорит, видел ихний разъезд в пяти верстах от города.