Всего за 389 руб. Купить полную версию
* * *
Итак, отец целыми днями читал, но когда сын заявил, что хочет стать литератором, он вдруг воспротивился. В отношении сына у Бернар-Франсуа были совсем иные планы. С его точки зрения, было бы гораздо уместнее все же стать помощником нотариуса месье Пассе, а когда мэтр состарится и умрет, унаследовать его контору и тем самым упрочить пошатнувшееся благосостояние семьи. При этом следовало бы жениться (разумеется, не на бесприданнице) и нарожать кучу детей, старший из которых унаследовал бы потом дело отца.
Можно сколько угодно иронизировать на эту тему, но для недавних обитателей квартала Марэ успех в жизни выглядел именно так: сын-нотариус, прочно стоящий на ногах, плюс дочери, выданные замуж за молодых выпускников Политехнического училища, а если повезет, то и за дворян.
Но в ответ на это в груди юного Бальзака вдруг вспыхнуло годами подавляемое пламя мятежа. В один прекрасный день он взял и оставил "перспективную" работу у мэтра Пассе. Как говорится, окончательно и бесповоротно.
Причина подобного поступка может быть только одна: он сыт по горло этим своим существованием. В результате он впервые в жизни поступил наперекор воле родителей и объявил им, что не желает быть ни адвокатом, ни нотариусом, ни судьей. Он вообще не намерен быть каким бы то ни было чиновником! Он решил стать писателем, ибо только это занятие может принести ему материальную независимость и славу.
И чего это вдруг подобная мысль пришла ему в голову? Возможно, все дело в том, что он слишком много читал, а отец слишком увлекательно рассказывал ему о головокружительной карьере Бомарше.
Но одно дело - благосклонно относиться к изящной словесности и держать в книжном шкафу творения классиков, и совсем другое дело - самому заниматься литературой и пытаться этим составить себе состояние.
Бернар-Франсуа Бальзак говорил сыну:
- Каждый знает, что писатели, за редкими исключениями, которых можно по пальцам пересчитать, живут впроголодь и вообще - голодранцы. Нанизывать на строки слова в уединенной тиши кабинета - это роскошь, которую может себе позволить благородный человек, но делать это профессией - это странность, если не сказать сумасшествие.
С отцом Бальзака трудно не согласиться - во все времена писательство было делом весьма сомнительным. Но при этом во все времена находились люди, которые бросались в этот омут и не могли уже выбраться оттуда. Его сын еще не видел своего имени на обложке свеженапечатанной книги, но вирус писательства, который отделяет автора от так называемых "остальных" и побуждает его совершать бессмысленные с точки зрения нормальных людей поступки, уже мощно прогрессировал в его мозгах.
Глава вторая. Гений с мансарды
Я был жертвой чрезмерного честолюбия, я полагал, что рожден для великих дел, - и прозябал в ничтожестве…
Бальзак. Шагреневая кожа
В августе 1819 года Бальзак поселился в Париже в маленькой мансарде на улице Ледигьер с четко оформившимся желанием стать писателем. О реакции на это его родителей догадаться нетрудно: неожиданное заявление двадцатилетнего юноши, что он хочет стать человеком творческой профессии, а отнюдь не юристом, - это было как гром среди ясного неба.
Сын решил отказаться от надежной и благопристойной карьеры? Конечно, это его право. В двадцать лет человек уже может принимать серьезные решения. Но ради чего? Ради такого сомнительного ремесла, как сочинительство? Но где тут гарантии? Где уверенность в стабильном доходе? С этой точки зрения, заниматься литературой - это то же самое, что бегать нагишом среди пчелиных ульев. Тут может быть лишь одна гарантия - гарантия того, что тебя покусают. Отец даже сказал Бальзаку, что по сравнению с писательством игра на скачках - более солидное и надежное в финансовом плане занятие. А тем, о чем мечтает он, могут себе позволить заниматься только всякие там графы и виконты типа месье де Шатобриана или месье де Ламартина.
Сам Бальзак думал иначе. Для себя он твердо решил, что согласится выйти на работу в нотариальную или адвокатскую контору лишь в том случае, если обнаружится, что у него совершенно нет таланта к сочинительству.
Пока мать возмущалась, поддерживаемая дядюшкой Дабленом, бывшим торговцем скобяными товарами, который, по словам А. Моруа, "слыл оракулом в своем кругу, где его считали образцом просвещенного человека, обладавшего тонким вкусом", отец, человек жесткий и решительный, заявил:
- Коль скоро наш сын утверждает, что у него есть литературный талант, пусть докажет это на деле.
- Каким же это, интересно, образом? - удивились все остальные родственники.
- А вот каким: дадим ему возможность попробовать свои силы. Срок - два года, ни днем больше. Такого срока вполне достаточно, чтобы понять, что это: ответственное решение мужчины или обыкновенная мальчишеская блажь.
С. Цвейг по этому поводу пишет:
"После жестоких и затяжных сражений, сражений, продолжающихся с утра до ночи, стороны приходят к весьма деловому компромиссу. Под великий эксперимент подводится солидная база. Пусть Оноре поступает как хочет - ему будет дана возможность стать великим, прославленным писателем. Как он этого добьется - это уж его дело. Семейство, со своей стороны, принимает участие в этом ненадежном деле, вкладывая в него определенный капитал. Во всяком случае, в течение двух лет оно готово субсидировать в высшей степени сомнительный талант Оноре, за который, к сожалению, никто не может поручиться. Если в течение этих двух лет Оноре не станет великим и знаменитым писателем, то он должен будет вернуться в нотариальную контору, иначе семейство снимает с себя всякую ответственность за его будущность".
Между отцом и сыном тут же был заключен письменный договор, в котором были четко прописаны размеры необходимого Бальзаку прожиточного минимума, сын обязывался серьезно трудиться, а отец - выдавать ему вплоть до осени 1821 года 120 франков в месяц, или 4 франка в день. С. Цвейг очень образно называет эту сумму "субсидией на конкистадорский поход в бессмертие".
А. Моруа не может скрыть своего восхищения решением отца Бальзака:
"Такое предложение свидетельствовало о великодушии. Сумма эта составляла немалую часть доходов семьи, и ее выделяли молодому человеку не для продолжения занятий, суливших ему надежное положение в обществе, а для того чтобы он писал драмы или романы".
С другой стороны, сумма эта была не такой уж и большой. Аренда убогой каморки в мансарде на улице Ледигьер, дом № 9, стоила 60 франков в год, или 5 франков в месяц. Кроме того, ежедневно нужно было платить 3 су за масло для лампы, 2 су - за прачку и 2 су - за уголь. Это равнялось еще примерно 10–11 франкам в месяц. Остальное можно было тратить на себя: на еду, на одежду, на писательские принадлежности и т. д. В результате выходило так, что Бальзак вообще не завтракал, а на обед ограничивался лишь чашкой молока, в которое он макал сухари, стоившие намного дешевле свежего хлеба. Ни о каких предметах "роскоши", типа зеркала или зонтика, начинающему писателю и мечтать не приходилось.
Конечно, жилье на улице Ледигьер было типичной конурой, которая у любого нормального человека могла вызвать лишь отвращение к писательскому ремеслу, не способному обеспечить что-либо более приличное. Может быть, на этом и строился расчет родителей Бальзака: мальчик помыкается какое-то время, поймет, что погорячился, и вернется домой? Может быть, его дурацкий выбор будущей профессии сам собой пройдет, как мимолетный каприз? Может быть, он раскается в своей глупости, и тогда никто и не узнает об этой его нелепой эскападе, которая, если вдуматься, может лишь повредить его доброму имени и распугать потенциальных клиентов?
Но Бальзак, как ни странно, даже в таких условиях чувствовал себя счастливым. Теперь он жил сам по себе, своей собственной жизнью, был сам себе хозяином, мог работать по своему усмотрению, а главное - он мог вволю заниматься любимым делом. О своей жизни на улице Ледигьер он впоследствии написал:
"Не могло быть ничего более омерзительного, чем эта мансарда с желтыми грязными стенами, пропахшими нищетой… Крутой скат косого потолка… Сквозь расшатанную черепицу просвечивало небо… Я не припомню, чтобы за этот долгий период работы я хоть раз прошелся по мосту Искусств или же купил у водовоза воды: я ходил за ней по утрам к фонтану на площади Сен-Мишель. В течение первых десяти месяцев моего монашеского одиночества я пребывал так - в бедности и уединении; я был одновременно своим господином и слугой, я жил с неописуемой страстью жизнью Диогена".
Сами родители стыдились признаться своим друзьям, что их сын живет в Париже в подобных условиях и "ничего не делает". Поэтому было решено говорить всем, будто Оноре по причине слабого здоровья живет на юге у одного из своих кузенов. Поэтому он должен был поменьше показываться на людях и выходить на улицу только после того, как стемнеет. Связь между молодым человеком и Вильпаризи поручили поддерживать дядюшке Даблену. Тот, по словам А. Моруа, "изредка поднимался на шестой этаж с тем, чтобы надавать своему юному другу кучу советов, сообщить о том, что происходит в недоступном ему мире, и рекомендовать его вниманию обитателей третьего этажа, у которых была прехорошенькая дочка".
Этот период жизни Бальзака его биограф П. Сиприо характеризует следующим образом: