Всего за 389 руб. Купить полную версию
"В сущности, он не был создан для той жизни, какую вел. Будучи гурманом, вынужденно ограничивал себя в еде; он любил бродить по городу, но был прикован к креслу; обожал сюрпризы, но из месяца в месяц жизнь его текла, словно река по плоской равнине; зная толк в приятной беседе, он ни с кем не встречался".
* * *
С сестрой Бальзака Лорой все обстояло значительно проще: ей было почти двадцать лет, родители мечтали выдать ее замуж "за приличного человека", и сама она мечтала о том же. Но где в захолустном Вильпаризи было найти достойного мужа?
К счастью, в октябре 1819 года она познакомилась с неким инженером месье Сюрвиллем, занимавшимся неподалеку строительством канала на реке Урк.
Эжен Сюрвилль родился в 1790 году в Руане. Он был внебрачным ребенком провинциальной актрисы Катрин Аллен, взявшей себе в театре псевдоним Сюрвилль и дебютировавшей с ним в 1785 году. Его отец, Эжен-Огюст Миди де ля Гренере, не признал мальчика своим ребенком. Однако в феврале 1791 года богатый руанец Луи-Эмманюэль Миди д’Анде заявил, что младенец является сыном его умершего брата, Эжен-Огюста Миди де ля Гренере. В акте, составленном тремя нотариусами, указывалось:
"Желая обеспечить будущее ребенка и принимая во внимание трудности, с которыми сталкивается мадемуазель Аллен при воспитании сына, а также стремясь возместить ущерб, каковой могло ей причинить знакомство с месье Миди де ля Гренере, месье Миди д’Анде посредством дарственной записи назначает годовую ренту в тысячу двести ливров побочному сыну своего брата и незамужней матери ребенка".
После этого некий руанский журналист Жан Мильсан, сожитель мадемуазель Сюрвилль, назначенный решением окружного суда в Руане опекуном маленького Эжена, ходатайствовал о том, чтобы мальчику разрешили носить имя отца, и добился, чтобы в метрическое свидетельство ребенка внесли соответствующую поправку. В результате маленький Эжен был признан "побочным сыном покойного Эжен-Огюста Миди де ля Гренере, имеющим право в качестве такового считаться наследником своего отца".
Однако юный Эжен продолжал называть себя Сюрвиллем, под этим именем он и был принят в 1808 году в Политехническое училище. На вступительных экзаменах он был одним из лучших. В 1810 году способный юноша поступил в Императорское училище по строительству мостов и дорог, потом в качестве лейтенанта инженерных войск участвовал в кампании 1814 года. В 1817 году Сюрвилль был направлен на строительство обводного канала на реке Урк и выбрал Вильпаризи местом своего жительства. Там-то он и познакомился с красавицей Лорой.
Поначалу Лора посчитала Сюрвилля слишком мелкой для себя сошкой. Она писала:
"В ту пору я еще жила в царстве мечты: вдруг я в один прекрасный день разбогатею, вдруг я выйду замуж за лорда, вдруг, вдруг, вдруг!"
На Новый год он явился с шампанским и конфетами, но все напрасно. Его банальные подарки были встречены достаточно холодно. Однако, узнав об "аристократическом происхождении" поклонника, Лора смягчилась, а вскоре и вовсе увлеклась, взглянув на молодого человека совсем другими глазами. Лора Миди де ля Гренере-Сюрвилль - звучало очень пристойно.
Имя, пожизненная рента, диплом инженера - нет, такими женихами не бросаются! К тому же в провинциальном Вильпаризи.
18 мая 1820 года Лора вышла замуж за Эжен-Огюста Миди де ля Гренере-Сюрвилля. Венчание происходило в Париже в церкви Сен-Мерри в присутствии всего клана Бальзаков - Салламбье. В брачном контракте мать жениха была названа "Катрин Аллен-Сюрвилль, супруга покойного Миди де ля Гренере, ныне его вдова"; свидетелем со стороны жениха выступал его опекун Жан Мильсан, названный "литератором".
А. Моруа вынужден констатировать:
"Приличия были соблюдены, и Эжен-Огюста Миди де ля Гренере-Сюрвилля можно было считать лицом, вполне подходящим для роли зятя. Лицом? Да, разумеется. Личностью он был менее выдающейся".
Что имел в виду знаменитый писатель? Да хотя бы то, что вскоре выяснилось, что он, в общем-то, вполне заурядный инженеришка, и жалованье у него соответственное - всего 260 франков в месяц. Это было гораздо меньше того, на что рассчитывала честолюбивая Лора.
* * *
А тем временем Бальзак занимался тем, чтобы хоть как-то приспособить свое унылое пристанище для жизни и для работы. Не имея денег на рабочих, он собственноручно побелил потолок, оклеил обоями обшарпанные стены. Чтобы укрыться от сквозняка, проникавшего в окно и дверь, он смастерил некое подобие ширмы из плотной синей бумаги, купленной за шесть су. Посреди комнаты он поставил небольшое бюро, покрытое коричневым сафьяном, и кресло, в дальнем углу за дверью расположил кровать. Деревянная балка, поддерживавшая матрас, была сломана, и он скрепил ее веревкой. Потом он сходил в библиотеку и принес оттуда несколько книг. Их некуда было поставить, и он положил книги на пол (потом он об них постоянно спотыкался). Купленную писчую бумагу он разложил аккуратными стопками на бюро.
С. Цвейг, описывая этот период его жизни, не может скрыть иронии:
"Потом он очиняет самым педантичным образом перья, покупает свечу, подсвечником для которой служит пустая бутылка, запасается маслом для лампы - она должна стать ночным солнцем в беспредельной пустыне его трудов. Теперь все готово. Недостает только одной, правда довольно важной, мелочи, а именно: будущий писатель еще не имеет ни малейшего представления о том, что, собственно, станет он сочинять. Поразительное решение - забраться в берлогу и не покидать ее, прежде чем шедевр будет завершен, Бальзак принял совершенно инстинктивно. Теперь, когда он должен приступить к делу, у него нет никакого определенного плана, или, вернее, он хватается за сотни неясных и расплывчатых прожектов. Ему двадцать один год, и у него нет ни малейшего представления о том, кем, собственно, он является и кем хочет стать - философом, поэтом, сочинителем романов, драматургом или ученым мужем. Он только ощущает в себе силу, не ведая, на что ее направить".
В надежде найти хоть какую-то зацепку Бальзак начал лихорадочно перелистывать свои заметки. Все это были какие-то фрагменты, ни одна тема не была закончена, ни одна мысль не казалась ему достойным трамплином "для прыжка в бессмертие". На одной тетрадке было написано: "Заметки о бессмертии души". Бред какой-то… Конспекты времен коллежа тоже не содержали в себе ровным счетом ничего, кроме каких-то имен и дурацких рисунков на полях. Про "Инку, короля злополучного, несчастного" не хотелось и вспоминать.
Но время шло, и с чего-то все же нужно было начинать. Но с чего? Понятно, что даже самое хорошее начало ничего не значит без достойного завершения, но сейчас речь шла о том, что и с началом у Бальзака наблюдались проблемы, причем немалые. От этих мыслей с каждым днем, с каждой минутой он становился все менее уверенным в себе.
В отчаянии он начал листать принесенные из библиотеки книги: отчасти чтобы отыскать там подходящий сюжет, отчасти - чтобы "заразиться" духом какого-либо писателя, его техникой, манерой изложения и подачи материала.
С. Цвейг рассказывает:
"Юный Оноре то и дело достает и лихорадочно просматривает десятки книжек из "кабинета для чтения". Полцарства за сюжет!"
Сам Бальзак в одном из писем сестре Лоре так описывал свою жизнь:
"Я только и делал, что изучал чужие творения и шлифовал свой слог, пока мне не показалось, что я теряю рассудок".
А еще он писал ей:
"Кребийон успокаивает меня, Вольтер - приводит в ужас, Корнель - восхищает, Расин - заставляет бросить перо".
Сравнивать себя с великими опасно, это может отбить всякую охоту чем-либо заниматься. С другой стороны, правильно говорят: ставь перед собой цель покрупнее - не промахнешься.
Примерно два месяца ушли у Бальзака на тщетные поиски и опыты. Писать философский трактат было глупо - это трудно и вряд ли принесет большой доход. Рассказ? Но это слишком мелко и вряд ли заинтересует издателя. Сочинить роман? Но юный Бальзак чувствовал, что для этого он еще недостаточно опытен. Оставалась драма, что-то такое душещипательное, само собой разумеется, в стихах и на историческую тему. Во-первых, это было модно; во-вторых, не нужно было самому придумывать сюжет: история сама выдавала такие сюжеты, какие не придумал бы ни один, даже самый талантливый автор.
Итак, выбор сделан.
6 сентября 1819 года Бальзак сообщил сестре Лоре:
"Я остановил свой выбор на "Кромвеле". Он мне представляется самым прекрасным лицом новой истории. С тех пор как я облюбовал и обдумал этот сюжет, я отдался ему до потери рассудка. Тьма идей осаждает меня, но меня постоянно задерживает моя неспособность к стихосложению…
Трепещи, милая сестрица: мне нужно, по крайней мере, еще от семи до восьми месяцев, чтобы переложить пьесу в стихи, чтобы воплотить мои замыслы и затем чтобы отшлифовать их…
Главные мысли уже на бумаге; там и сям разбросаны несколько стихов, но я семь или восемь раз до основания изгрызу ногти, прежде чем мне удастся воздвигнуть свой первый монумент. Ах, если бы ты только знала, как трудно создавать подобные произведения! Достаточно тебе сказать, что великий Расин два года шлифовал свою "Федру", предмет зависти всех поэтов! Ты только подумай: два года, целых два года!"