Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
Ты должен был свой путь направить к небу…
Не опуская крыльев в дольний прах,
Чтоб новых ждать соблазнов от девчонок, -
в этом суде Беатриче над Данте, включает ли она, или не включает, в число "девчонок" и Джемму? Как бы то ни было, более страшной соперницы, чем у жены Данте, не было, и, вероятно, не будет ни у одной женщины в мире. Любит она мужа или не любит, - в сердце ее выжжено имя Беатриче каленым железом.
Чувствовать могла Умершая - Бессмертная замогильную ревность не только к "девчонкам", но и к жене Данте, и даже к этой больше, чем к тем. Вот почему, в "Божественной комедии", оба, Данте и Беатриче, молчат о Джемме, как бы убивают, уничтожают ее этим молчанием, небесные - земную, вечные - временную. Так же, как Данте, проходит и Беатриче - "Священная теология" - мимо церковного таинства брака, точно мимо пустого места. Но сколько бы они ни уничтожали брак, - не уничтожат: Данте будет навеки между монной Джеммой Алигьери и монной Биче де Барди, вечной женой и вечной возлюбленной: а Беатриче - между сером Симоне и Данте, вечным мужем и вечным возлюбленным.
Бедная жена, бедное "животное"! Нет ее вовсе, не должно быть и не может быть, в вечности; "пар у нее вместо души", как у животных. Но если так, в глазах человеческих, то, может быть, в Божьих, - не так; столь же бессмертна душа и у той, как у этой. Двое, в глазах человеческих, - Данте и Беатриче, а в глазах Божьих, - трое: Данте, Беатриче и Джемма. Здесь, как везде и всегда, в жизни Данте, - но в каком грозном для него и неведомом, спасающем или губящем смысле, - Три.
Кто будет судить Данте, кроме Того, Кто его создал и велел ему быть таким, каков он есть? Но нет никакого сомнения: в свидетельницы на суд Божий над Данте вызвана будет и Джемма.
Может быть, о Сократе кое-что знает Ксантиппа, чего не знает Платон; знает, может быть, и Джемма кое-что о Данте, чего не знает история. Пусть это знание - самое простое, земное, или даже "подземное"; оно все-таки подлинное. Если бы и мы знали о нем все, что знает Джемма, каким новым светом озарилась бы, может быть, вся его жизнь и любовь к Беатриче!
Жена Данте, Джемма Донати, и Нэлла Донати, жена Форезе - родственницы, кажется, не только во времени, но и в вечности. Если, плача "над мертвым лицом" бывшего друга здесь, на земле, стыдно было Данте вспомнить, как оскорбил он жену его непристойной шуткой, в одном из тех бранных сонетов, которыми обменялся с ним, в ссоре, - то насколько было ему стыднее вспомнить об этом, на горе Чистилища, плача над его живым, "искаженным" мукой лицом!
И я спросил: "Как ты вошел, Форезе,
Сюда, наверх? Тебя я думал встретить,
На тех уступах нижних, где грехи
Мученьем долгим искупают души".
И он - в ответ: "Моя вдовица, Нэлла,
Сюда меня так скоро привела,
Пить мучеников сладкую полынь, -
Молитвами и сокрушенным плачем
Освободив от долгих мук внизу.
И знаю: тем она любезней Богу,
В святой любви ко мне и в добром деле,
Чем более, в злом мире, одинока".
Этих простых и вечных слов о брачной любви не вложил бы Данте в уста Форезе, если б чего-то не знал о святом браке, о святой земной любви. - "Брак не может быть помехой… для святой жизни… как думают те, кто постригается в монашество. Только внутренней веры хочет от нас Бог". Это знает грешный Данте лучше многих святых.
Джемма, если бы Данте любил ее, могла бы стать второй Нэллой. Как Франческа да Римини, Нэлла-Джемма - земная Беатриче, но не во грехе, а в святости. Та совершает чудо любви, на небе, а эта, - на земле. Как соединить земную любовь с небесной? На этот вопрос, поставленный миру и Церкви всей жизнью и творчеством Данте, никто не ответил; и даже никто не услышал его, ни в миру, ни в Церкви.
Людям Церкви Данте кажется сейчас "правоверным католиком". Но если бы исполнилось то, чего он хотел для себя и для мира; если бы мир понял и принял его, "не для созерцания, а для действия", то люди Церкви, вероятно, почувствовали бы в нем и сейчас, как это было при жизни его, запах "ереси" - дым костра, и были бы по-своему правы, потому что одно из двух: или вся полнота брачной любви вмещается в церковном таинстве брака, и тогда любить чужую жену и видеть в этом нечто божественное, как делает Данте, в любви к Беатриче, - значит быть в ереси; или же этой любовью поставлено под знак вопроса церковное таинство брака. А если так, то "Новая Жизнь начинается", incipit Vita Nova, значит: "начинается Вечное Евангелие", incipit Evangelium Acternum, - уже не сына, а Духа, не Второй Завет, а Третий.
"После Нового Завета ничего не будет, post Novum Testamentum non erit aliud", - устами св. Бонавентуры возвещает Римская Церковь. "После Нового Второго Завета будет Третий, - Вечное Евангелие Духа Святого", - возвещает устами Данте Иоахим Флорский, -
Калабрийский аббат, Иоахим,
одаренный пророческим духом, -
именно здесь, в брачной любви.
"Это люди, возмущающие вселенную", - жаловались Иудеи римским правителям, в городе Фессалонике, во дни ап. Павла, на учеников Иисуса (Д. А. 17, 6). Распят был и сам Иисус за то, что "возмущал народ" (Лк. 23, 5). И в этом Иудеи были тоже по-своему, правы: если высшая мера всего - Закон, а не свобода, то величайший из "возмутителей" - Он, восставший на Закон во имя свободы так, как никто не восставал и не восстанет.
Данте, в любви и во многом другом, - тоже "возмутитель", "революционер", говоря на языке государства; а на языке Церкви - "еретик".
Все "возмущения", "революции", политические и социальные, внешние, совершающиеся между телами и душами человеческими, - буйны, но слабы и неокончательны; только "революция пола", внутренняя, совершающаяся в душе и в теле человека, тишайшая и сильнейшая, окончательна. Начал ее, или мог бы начать, еще неизвестный людям, не прошлый и не настоящий, а будущий Данте.
"Кто может вместить, да вместит" (Мт. 19, 12) -
сказано о браке.
"Вы теперь не можете (еще) вместить" (Ио. 16, 12) -
сказано о Духе: этими двумя словами тайна Брака соединяется с тайной Духа. К соединению этому никто, может быть, не был ближе, чем Данте.
Мы, по обетованию Его (Иисуса), ожидаем нового неба и новой земли, на которых обитает правда. (II Пет. 3, 13.)
В Царстве Божием, на новой земле, под новым небом, будет, конечно, и новая брачная любовь. С большей надеждой и большим бесстрашием, чем Данте, никто не устремлялся к этой новой любви; с большей мукою никто не был распят на ее кресте. И если будет когда-нибудь эта любовь, то потому, что Данте любил Беатриче.
XII. В ЗУБАХ ВОЛЧИЦЫ
Выйти из внутреннего порядка бытия во внешний, из личного в общественный, из своего "я" - во всех, было тогда, по смерти Беатриче, единственным для Данте спасением.
Цель всего, чем он живет, "не созерцание, а действие". Только думать, смотреть, "созерцать", - вечная, для него, мука - Ад; созерцать и действовать - блаженство вечное - Рай. Кажется, в политику, в дела государственные, кинулся он, в те дни, очертя голову, "не думая откуда и куда идет", - как вспоминает Боккачио, - именно с этой надеждой: начать "действие". Но и здесь, в бытии общественном, внешнем, подстерегали его, как и в бытии внутреннем, личном, соответственные искушения; те же, что у Сына Человеческого, только в обратном порядке.
Первое искушение, "плотскою похотию", lussuria, - полетом-падением с высей духа в бездну плоти; второе - властью, гордыней; третье - голодом, хлебом. "Бросься вниз", - слышится в ласковом мяуканье Пантеры; "если падши поклонишься мне, я дам тебе все царства мира", - слышится в яростном рыкании Льва, а в голодном вое Волчицы: "повели камням сим сделаться хлебами".
Данте, в политике, находится между Львом и Волчицей, или, говоря на языке наших дней, между "политической проблемой власти" и "социальной проблемой собственности".
Будь проклята, о древняя Волчица,
Что, в голоде своем ненасытимом,
Лютее всех зверей!
Чрево нее бездонное.
Чем больше ест она, тем голодней.
Кто эта Волчица, мы хорошо знаем по страшному опыту: жадность богатых, столь же ненасытимая, как зависть бедных, - две равные муки одного и того же лютого волчьего голода.
О, жадность! всех, живущих на земле,
Ты поглотила так, что к небу
Поднять очей они уже не могут.