Мережковский Дмитрий Сергееевич - Данте стр 18.

Но что же такое влюбленность, самое небесное из всех земных чувств, как не греза о небе на земле уснувшего Ангела? И почему сыны Воскресения- "Сыны чертога брачного"? Грешный пол уничтожен ли, в святой, преображенной плоти, или преображен вместе с нею?

В Абидосском храме Фараона Сэти I, и на гробнице Озириса, в Абидосском некрополе, и в тайном притворе Дендерахского святилища, всюду повторяется одно изображение: на смертном ложе лежит Озирисова мумия, окутанная саваном, - воскресающий, но еще не воскресший, мертвец; и богиня Изида, ястребиха, парящая в воздухе, опускаясь на него, соединяется в любви, живая с мертвым. "Лицо Изиды светом озарилось; овеяла крылами Озириса, - и вопль плачевный подняла о брате":

Я - сестра твоя, на земле тебя любившая;
никто не любил тебя больше, чем я!
И в Песне Песней Израиль вторит Египту:
Ночью на ложе моем,
искала я того, кого любит душа моя;
искала его, и не нашла…
…Положи меня, как печать, на сердце свое,
как перстень, на руку свою;
ибо крепка любовь, как смерть.

Две тысячи лет Церковь христианская поет эту песнь любви, и мы не слышим, не понимаем, жалкие скопцы и распутники: надо, воистину, иметь в жилах кровь мертвеца, чтобы не понять, что нет и не будет большей любви, чем эта. "Никто на земле не любил тебя больше, чем я!" - "Крепка любовь, как смерть". Это и значит: любовь сквозь смерть - сквозь смерть Воскресение.

Это, может быть, понял бы Данте, лобзая последним лобзанием Беатриче в гробу: только в разлуке смертной понимает любящий, что любовь есть путь к Воскресению.

Главное, еще неизвестное людям, будущее величие Данте - не в том, что он создал "Божественную комедию", ни даже в том, что он вообще что-то сделал, а в том, что был первым и единственным человеком, не святым, в Церкви, а грешным, в миру, увидевшим в брачной любви Воскресение.

Если в жизни каждого человека, великого и малого, святого и грешного, повторяется жизнь Сына Человеческого, то понятно, почему Данте запомнил, что в последнем земном видении Беатриче, которым кончилась первая половина жизни его и началась вторая, явилась ему Возлюбленная, "в одежде цвета крови", в девятом часу дня. Час девятый, а по иудейскому - третий.

Час был третий, и распяли Его. (Мк. 15, 25).

В тот же час, и Данте, один из великих сынов человеческих, был распят на кресте Любви.

XI. МЕЖДУ ЗЕМНОЙ И НЕБЕСНОЙ

Кое-что, хотя и очень мало, мы знаем о том, как Данте любил чужую жену, монну Биче де Барди; но о том, как он любил свою жену, монну Джемму Алигьери, мы совершенно ничего не знаем. Эта часть жизни его забыта и презрена не только другими, но и им самим.

Между Данте и Беатриче совершается Божественная Комедия, а между Данте и Джеммой - человеческая трагедия; ту видят все, а эту - никто. "Знал… об этой борьбе с самим собою… только тот несчастный, который чувствовал ее в себе".

Если верить Боккачио, Данте хуже, чем не любил, - "ненавидел" жену свою: "Знала она, что счастье мужа зависит от любви к другой, а несчастье - от ненависти к ней".

Как женился Данте? По свидетельству того же Боккачио, единственного из всех его жизнеописателей, который кое-что знает об этом или думает, что знает, - "видя убийственно горе Данте об умершей Беатриче" и полагая, что своя жена будет для него наилучшим лекарством от любви к чужой, родственники долго убеждали его и наконец убедили жениться. Но лекарство оказалось хуже болезни. - "О, невыразимая усталость жить всегда с таким подозрительным животным, sospettoso animale (как ревнивая жена)… и стареть и умирать, в его сообществе!"

После общих мест о несчастных браках почти всех поэтов и философов, Боккачио оговаривается: "Произошло ли и с Данте нечто подобное… я, конечно, не знаю". Но тут же ссылается на довольно убедительный довод в пользу своих догадок о несчастном браке Данте: "Раз покинув жену, он уже никогда не хотел быть там, где была она, и не терпел, чтобы она была там, где он". Можно бы на это возразить, что, если бы Данте и любил жену, и даже в этом случае, тем более, - он не захотел бы подвергать ее всем бедствиям своей изгнаннической жизни. Но для последних годов этой жизни, проведенных в Равенне, в сравнительном довольстве и покое, довод Боккачио остается в полной силе: если оба сына, Пьетро и Джьякопо, вместе с дочерью Антонией, могли приехать к отцу и поселиться с ним на эти годы, то могла бы это сделать и жена. А если она этого не сделала, то очень похоже, что Боккачио прав: Данте не любил жену и не хотел жить с нею.

Есть на это косвенный намек и у Петрарки, одного из очень немногих, чьи сведения о Данте идут не от Боккачио: "Любовь к жене и детям не могла отвлечь Данте от науки и поэзии; только одного искал он - тени, тишины и молчания".

Кажется, в связи с тем, о чем догадывается Боккачио, и на что намекает Петрарка, знаменательно и молчание самого Данте о жене; и тем знаменательнее, что память сердца у него очень верная. Главная для него горечь изгнания - разлука с любимыми:

О, если б только с милыми разлука
Мне пламенем тоски неугасимой
Не пожирала тела на костях!

Как же, при такой тоске, не обмолвился он, за всю жизнь, ни словом о разлуке с женой? Два молчания Данте - об отце и о жене - отягчены, вероятно, двумя одинаково страшными смыслами: отца презирал, жену ненавидел.

"Зла причинила мне в жизни больше всего злая жена", - мог бы, кажется, сказать и Данте, вместе с одним из грешников, в седьмом круге Ада.

Кем была Джемма, злой женой или доброй, мы не знаем; но, по некоторым свидетельствам, можно догадываться, что, если Данте, в самом деле, не любил ее, или даже ненавидел, то не был к ней справедлив. В 1297 году Дантов тесть, Джеммин отец, Манетто Донати, зная, конечно, как зять небогат и как трудно ему будет выплатить долг, согласился быть поручителем в довольно большом, по тогдашнему времени, займе его, - тысяч в десять лир золотом, на наши деньги. Очень вероятно, что он согласился на это, по просьбе дочери. Судя по этому, Джемма любила Данте и могла бы ему быть доброй женой.

Когда, после изгнания его, все имущество, не разграбленное чернью, было отобрано в казну, Джемме удалось, с большим трудом, спасти крохи своего приданого и вскормить на них, воспитать и поставить на ноги восемь или десять маленьких детей, - "так умно распорядилась она" этими спасенными крохами: свидетельство тем более драгоценное, что идет от злейшего врага Джеммы, Боккачио. Судя по этому, она не только могла быть, но и была доброй и умной женой. Если же Данте не был с нею счастлив, то, может быть, не по ее вине. Очень вероятно, что за простую любовь и за простое счастье с другим, не знаменитым мужем, она отказалась бы от великой, но слишком дорого ей стоившей, чести быть женою Данте.

"Прижил с ней несколько человек детей", - говорит Боккачио, не сознавая, как это страшно, если муж ненавидит жену. С точностью мы знаем только о двух сыновьях Данте, Пьетро и Джьякопо, и о двух дочерях, Беатриче и Антонии (если это не одно лицо под двумя именами, мирским и монашеским). Но кажется, были у него и другие дети, восемь или десять, за двенадцать лет брака. Детям не мешала рождаться ненависть мужа к земной жене и любовь к Небесной.

Маленькая девочка, Джемма Донати, знала, конечно, что помолвлена, по нотариальной записи, с маленьким мальчиком, Данте Алигьери, своим ближайшим соседом по Сан-Мартиновой площади. Долгие годы видела невеста, что жених ее любит другую, и слушала повторяемые всеми вокруг нее "сладкие речи любви", сказанные не ей, а другой. Очень вероятно, что Данте, вопреки Боккачио, женился не после, а до смерти Беатриче. Если так, то Джемма видела все муки любви мужа к другой, и того, что видела, было бы достаточно для всякой женщины, даже ангела во плоти, чтобы сделаться дьяволом или "подозрительным животным".

"Он сердце отдал женщине другой", -

говорит Беатриче, но это с большим правом могла бы сказать Джемма.