- Лучше ты, Дима.
Я протянул руку к крышке чемодана.
- Стой! - сказала вдруг Алябьева.
Она посмотрела на меня.
- Давай на всякий случай простимся!
Светка подставила губы - и минут сорок мы сладко, может быть последний раз в жизни, целовались.
Когда мы все-таки оторвались друг от друга, она, побледнев, показала глазами на чемодан.
- Ну, Дима!
Сердце мое прыгало в груди как мячик. Я медленно протянул руку и поднял тяжелую крышку…
Чемодан был набит книгами.
Все прояснилось в тот же день.
Сашкина мать и бородач, тоже ценный биолог, ловили букашек в горах Киргизии. Рыжий по уши втрескался в Ольгу Борисовну. И когда та уехала домой, "морковка" буквально на стенку полез (он был местный). Через пару недель рыжий схватил чемодан и рванул и Москву, чтобы, как говорится, навсегда остаться у ног любимой женщины. Ольга Борисовна сказала: как Саша. Моему приятелю жених ни капельки не понравился. И бородач в отчаянии бегал за Беляевым, чтобы как-нибудь подружиться. "Он меня уже заколебал со своей дружбой!" - жаловался Сашка. В день приезда "морковка" действительно ошибся квартирой: Беляевы, как и Кривулины, жили на последнем этаже - только в другом подъезде.
Я сидел на химии и радовался, что Сашка Беляев никаким боком не замешан в краже. Но вчерашний день загадал новую загадку. Дело было так. Я отмокал вечером в ванной, когда постучала бабушка:
- Дима, тебя к телефону!
Она протиснула аппарат. Я поставил его на пол, улегся поудобнее и сказал: "Алло!" На том конце было тихо, и я хотел уже было повесить трубку. Но потом в телефоне что-то прошуршало - и раздался какой-то тоскливый вой. Как будто у собаки скоропостижно скончался хозяин, и она переживала. Вой то слабел, то усиливался, словно его относило ветром. И вдруг до меня дошло, что это не собака, а волк. Я рассердился:
- Во, идиоты!
И бросил трубку.
Выйдя из ванной, я поинтересовался у бабушки, какой болван меня спрашивал. Она пожала плечами.
- Голос был незнакомый. Вежливый такой…
А что, оборвалось?
- Мальчик или девочка?
Бабушка подумала:
- Даже не знаю. Плоховато было слышно. Я только разобрала: "Пожалуйста, Диму!"
Утром, когда я одевался, звонок повторился.
Я снял трубку и проговорил:
- Слушаю!
Пошуршав, как и вчера, трубка старательно завыла волком. И снова вой относило ветром, Я стоял в одном ботинке и недоумевал. Наконец вой закончился - пошли короткие гудки.
…Химичка объясняла что-то про валентность. Но я не слушал. Я анализировал "волчьи" звонки.
Во-первых, было ясно, что звонки предназначаются именно мне. Когда подошла бабушка, позвали Диму, а сегодня, услышав мой голос, завыли сразу. Во-вторых, это, конечно, был магнитофон: пауза, шуршание, ветер, который то приближает вой, то относит. Запись, похоже, сделана в лесу. Скорее всего, переписано с какого-то фильма. Оба раза прямо посреди воя отчетливо слышался сухой треск как будто выломали в чаще палку. Наверное, какой-нибудь супермен готовился к поединку со свирепым зверем. В-третьих, этими звонками меня хотят напугать. И понятно - зачем. Чтобы я прекратил расследование кражи. Степина тактика начинала срабатывать: до вора дошло, что я могу его разоблачить, - и он засуетился.
Я перебрал в уме подозреваемых. Их осталось двое: дядя Миша и Колян. Но алкаш вряд ли мог знать мой телефон.
Линейкой я ткнул в спину сидящего впереди Трухнова. Колян обернулся.
- Слушай, ты мне вчера случайно не звонил?
- Нет, - очень натурально удивился он.
- А сегодня перед школой?
- И сегодня нет. А что?
Глаза у него были честные-пречестные. Я даже слегка засомневался.
- Да так, ничего. Кто-то звонил, а у нас, понимаешь, телефон барахлит.
- Это не я, Шира.
Как бы между прочим я поинтересовался:
- А магнитофон у тебя есть?
Я знал, что есть. Мне было интересно, что Трухнов ответит. Он ответил:
- Ну да. А тебе что, нужно?
- Нет, я так спросил.
- А, - сказал он.
Вообще-то Колян был странным парнем.
Он не собирал ни фотографии футболистов, им фантики от жвачек, ни импортные бутылки из-под пива, как делают все нормальные люди. Трухнов коллекционировал прикольные газетные заголовки. Он аккуратно вырезал их ножницами и наклеивал в специальный альбомчик.
Газет, кстати, у него было навалом. Колян торговал ими в свободное время у метро. Непонятно только, как, зашибая на газетах приличные бабки, он умудрился задолжать Мартышке!
Парта моя была предпоследней в третьем ряду и стояла у окна.
Место это считалось в классе самым клевым. Первого сентября я даже поцапался из-за него с Севкой Григорьевым, нашим главным качком. Севка так задвинул мне тогда кулаком под дых, что я целых пять минут не мог вспомнить, как меня зовут! В тот раз он как бы победил и занял заветное место. Но в жизни главное не сила, а характер. Уже на следующей химии я появился в кабинете раньше Григорьева и спокойно уселся у окна. Он, естественно, стал выступать. Мы опять потолкались. Григорьев как бы опять победил. Так повторялось на каждой химии. Сломался Севка на пятый раз. Он походил-походил вокруг, но заводиться не стал. Плюнул и отвалил на малопрестижную первую парту. А я посадил рядом верного оруженосца Федьку Маслова, и мы с ним зажили у окна как короли.
Окно выходило в узкий школьный двор. За ним теснились коробки частных гаражей, вокруг которых обычно происходили разные интересные события: то всем колхозом толкали неисправную машину, то жгли вонючий костер из автомобильных покрышек, то выпивали.
За гаражом стоял квартал старых домов. Еще с лета дома начали готовить к выселению. И даже стали строить вокруг высокий деревянный забор.
Увидел я его не сразу.
Сначала мои глаза, не зацепившись, скользнули по крыше, где у кирпичной трубы прилепилась крохотная черная фигурка. Потом я присмотрелся: точно - дядя Миша! Что алкаш там делал, было непонятно. Руками он производил какие-то странные поступательные движения, как рыбак, вытаскивающий невод из морской пучины. И тут до меня дошло: веревка. Дядя Миша травил невидимую отсюда веревку, вероятно свисавшую с крыши вниз. Я ахнул. Алкаш грабил квартиру! Вскочив на ноги, я выдал:
- Роза Викторовна! Живот! Можно выйти?
Химичка знала меня как облупленного и привычно нахмурилась:
- До звонка десять минут, Ширяев. Потерпишь!
Но, решительно отодвинув Федьку, я уже пробирался на выход.
Наверное, что-то такое было в моем лице, потому что Роза Викторовна перестала возникать и лишь проводила меня пристальным взглядом.
Дом, на крыше которого шуровал бандит, был жилым наполовину. Квартиры верхних этажей уже зияли мертвыми, без занавесок, окнами. Но на нижних этажах виднелись кое-где цветы за стеклами, между рамами стояли уютные бутылки кефира, а в одном окне красовалась новенькая, только из магазина, кукла Барби.
Я рванул в крайний подъезд. Перемахивая через щербатые, давно немытые ступени, я ликовал: сейчас я застукаю вора на месте преступления. Припертый к стене, дядя Миша наверняка расколется. Он поймет что лучше по-хорошему вернуть звезду, или загреметь в тюрьму. А главное, наш великий сыщик Степа, который в самый ответственный момент неизвестно куда пропал, останется с носом. Иногда, мстительно думал я, кражи раскрываются и без участия нахальных говорящих воронов!
Этажи закончились, и я очутился перед обитой железом дверью, на которой еще читалась облупившаяся надпись: "Чердак № 3". Дверь была прикрыта, но, как и следовало ожидать, замка не наблюдалось. "Сковырнули!" - мелькнуло у меня. И как бы в подтверждение догадки я увидел на полу ржавый мамок со сломанной дужкой.
Было важно, чтобы дверь открылась бесшумно. Я подумал, что, если открывать постепенно, эта сволочь обязательно заскрипит. Пришлось рискнуть - распахнуть ее коротким сильным рывком. Дверь отвратительно хрюкнула и отворилась. В нос шибанул запах мышиного помета и застарелой пыли.
Я прислушался. На чердаке было тихо. Оглянувшись зачем-то на лестничную площадку, я скользнул вовнутрь.
Здесь оказалось темно, как в гробу. Но чердаке некоторое время мои глаза стали различить крохотные лучики света, то тут, то там пробивающиеся из щелей прохудившейся кровли. В дальнем конце помещения света было побольше, и я понял, что там открыт замок, ведущий на крышу.
Постояв пару минут, я осторожно двинул в сторону люка. На полу валялись обрезки досок, битое стекло, пушистая от вековой пыли кровля. Нужно было следить, куда ставишь ноги.
Сделав в темноте несколько шагов, я было не въехал лбом в гигантскую балку, пересекавшую чердак. Переживая свою встречу с балкой, я приостановился.
Над головой раздался внятный хруст железной кровли. По крыше ходили. Я усмехнулся: дядя Миша делал свое черное дело, не подозревая, что час расплаты близок. И тут же уловил приглушенный смех, голоса. Алкаш был не один. Мне это не особенно понравилось. Но, поразмыслив, я пришел к выводу что слежку нужно продолжать.
Я решительно пошел к люку. Даже слишком решительно, потому что тут же наткнулся ногой на какой-то порожний бидончик для молока, и он, громыхая, покатился по полу.
Я замер.
Голоса и смех наверху оборвались. Преступники насторожились. По идее, теперь они должны были спуститься с крыши и заглянуть на чердак, чтобы узнать, в чем дело. Я дернул в самый темный угол и притаился за балкой.
Но время шло, а никто не появлялся. Больше того, разговоры на крыше возобновились. Пронесло, подумал я.