Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
В роли фрау Вурст в фильме "У них есть Родина". 1948 г.
Но когда я говорю о михалковском дерьме, то имею в виду одно: знал ли он, что всех детей, которые после этого фильма добились возвращения на Родину, прямым ходом отправляли в лагеря и колонии? Если знал, то тридцать сребреников не жгли ли руки?..
И вот вам дополнение к вопросу о жутких судьбах детей в Голливуде. Только на этот раз не об ихних, а о наших. Непросто ведь здесь все!
Ф. Г. закурила и после паузы продолжала:
- Вот вам один пример. Я дважды снималась не с девочкой, а с живым чудом - с Наташей Защипиной. Вы знаете эти картины - "Слон и веревочка" и эта самая - "У них есть Родина".
Я сначала боялась Наташи, все актеры боятся играть с детьми: они ведь не играют, а живут, так верят в происходящее, что разоблачают любого актера, который такой веры не нашел.
Неожиданно мы подружились. Может, оттого, что я вообще не умею сюсюкать и говорила с Наташей как со взрослой. А ей было шесть лет! Кроха! Это сорок пятый год, только война кончилась. Она приходила ко мне в уборную и наблюдала, как меня гримируют.
- Тебе интересно играть в мою бабушку? - спрашивала.
- Интересно.
- А ты меня уже любишь? - снова спрашивала она, когда мне натягивали парик.
- Я тебя всегда люблю, - говорила я.
- Но теперь, когда ты уже моя бабушка, сильнее?.. Пересмотрите ее фильмы. И "Жила-была девочка" - там ей три годика, и "Первоклассницу", где ей уже восемь. И не в том дело, что не найдете фальши. Нет, тут что-то есть такое, что трудно обозначить словами. Что-то такое, когда должно бы вроде быть стыдно, что видишь то, что видеть нельзя, а стыдно не становится - только восхищаешься: как здорово!
У Наташи киношная судьба не сложилась. Может, режиссеры ее не разглядели, когда она стала взрослой. После ВГИКа пошла в Театр сатиры, говорят, хорошо работает. Не знаю, я не видела. Но что-то ушло, если ее ставят в длинный общий ряд.
ЭДИТ ПИАФ
- Наталью Кончаловскую знаете? - спросила Ф. Г.
- Которая написала самое короткое в мире стихотворение в соавторстве с мужем? С самим Сергеем Михалковым! Решила потягаться с Чуковским и написать новую, антибактериальную поэму-сказку для детей.
Муха села на варенье, -
сочинила она первую строчку. В это время ее позвали к телефону, в коридоре, а Михалков, увидев сочиненное, добавил свое:
Вот и все стихотворенье!..
- Кончайте валять дурака, - остановила меня Ф. Г. - Наташа несколько раз звонила мне, приглашала. Я отнекивалась, сколько могла, но больше тянуть невозможно. Предлагаю вам сопровождать меня завтра в концерт Натальи Кончаловской, - сказала Ф. Г. безрадостно.
- А что будет петь несравненная? - спросил я.
- Вы меня иногда ставите в тупик: откуда у вас берутся такие приступы слабоумия? Ерничаете над женщиной, не зная ее! "Я вам не давала никакого повода", - процитировала она неизвестно что. - Мы идем на концерт-лекцию "Поет Эдит Пиаф", и дадут его не в Театре эстрады, а в Московском университете! В Коммунистической аудитории! Надеюсь, понятно, что такая аудитория требует соответствующего настроя!
Священного трепета стены Коммунистической у меня не вызывали: сколько здесь выслушано лекций Радцига по истории Древней Греции, Ади Яновны по истории советского кино (был такой факультатив!), докладов и выступлений на комсомольских собраниях. Правда, на этот раз нас усадили на самые почетные места - в первый ряд, где никогда мне сидеть не приходилось.
На сцене появилась дама солидного возраста, но кокетливая и улыбчивая, очень аккуратная: на лбу тщательно уложенные колечки - одно к одному, отглаженное платье с оборочками и рюшечками, кружевной платочек, изящно выглядывающий из левого рукава.
- Ах, Париж, Париж, - начала она, - город снов и мечты! Не забыть его площадей, бульваров, улочек с кафе на открытом воздухе, предназначенных не для буржуа, а для простолюдинов. В одном из таких кафе меня пригласил на вальс человек с крепкими руками рабочего.
"Откуда вы такая?" - спросил он. "Я из Страны Советов, из Москвы", - сказала я. И чудо: он, изумленный, прекратил всякие ухаживания и только просил об одном: "Расскажите о вашей стране!".
Кончаловская сделала глаза и заговорщицки кивнула Раневской. Опешившая Ф. Г. растерянно улыбнулась и незаметно толкнула меня в бок:
- Не смейтесь, умоляю!..
Как ей было трудно! Кончаловская на сцене работала для нее, и только на нее. Она обращалась к ней, рассказывая о судьбе Эдит Пиаф, как бы предлагая разделить вместе с нею страдания певицы, а когда звучали фонограммы с голосом "парижского воробышка" (почему-то именно это сравнение пришлось Кончаловской более всего по душе, и она употребляла его без конца), когда Пиаф запела свои трагические монологи, рассказчица переживала вместе с ней, успевая посылать Ф. Г. выразительные взгляды: "Ну как?!". Слушая певицу, она кивала, показывая, что понимает каждое ее слово, одобряет наиболее, с ее точки зрения, удачные строфы, а после окончания песни закрывала глаза, не в силах прийти в себя от нахлынувших чувств и впечатлений и держа паузу. Если же в зале вспыхивали аплодисменты, Кончаловская вставала со своего кресла и величественно склоняла перед публикой голову - влево, вправо.
- Можно ей крикнуть "бис"? - тихо спросил я Ф. Г.
- Прошу вас, тише. Потерпите, - шептала она и тут же делала внимательно-восторженное лицо.
Москва 50-х годов XX века
- Боже, какой позор! Ну, я натерпелась, - говорила Ф. Г., когда мы пошли после концерта домой. - Сейчас у нас мерзкие, серые газеты - все на одно лицо. А будь моя воля, я воскресила бы традиции нэпа и поместила бы рецензию "Страшная месть Коммунистической!". Этот замучивший нас ленинский тезис о соответствии формы содержанию! еще один такой концерт, и я подпишусь на полное собрание всех классиков марксизма сразу…
Недавно я прочла очень любопытную статью Чуковского, в "Литературке", кажется, как раз на эту тему. Корней Иванович вспоминает, что еще до революции купил роскошное издание "Войны и мира" с многочисленными цветными иллюстрациями. Делал их художник Апиц, мещанин по натуре и обыватель по восприятию. Чуковский начал в который раз читать Толстого и не смог! Мешала цветная дребедень с завитушечками, рюшечками и сантиментами! Так представляете: Корней Иванович заперся в своей комнате, сел у печки и всю ночь сладострастно вырывал картинки из книги, из всех томов. И жег их. Жег с наслаждением, пока не убедился, что ни одной не осталось!..
У меня к вам просьба: у вас же есть записи, принесите их, давайте просто послушаем одну великую Пиаф.
На следующий день я принес Ф. Г. магнитофон и пленку Пиаф, где записаны двенадцать ее последних песен. Мы слушали молча. Ф. Г. лежала на тахте, подложив под голову подушки, и плакала, закрыв глаза ладонями. Трагическая песня "Белые халаты" напугала ее. Когда я предложил повторить запись, она сказала:
- Не надо. Мне нельзя. Я очень боюсь.
Это "я боюсь" было сказано и во время чтения второй части зощенковского "Перед восходом солнца". Я читал роман вслух, Ф. Г. восхищалась удивительным языком его, мыслями, картинами прошлого, ей знакомого и близкого. Когда же Зощенко перешел к выяснению причин своего страха, к поискам истоков нервного расстройства и стал рассказывать о внезапно появлявшейся в его воображении руке, от которой он не мог скрыться, Ф. Г. прервала меня:
- Прошу вас, пожалуйста, не надо. Мне нельзя!
После всего, что Ф. Г. видела и пережила в Гражданскую войну: голод, тиф, жестокость и зверства террора, с трупами, раскачивающимися на фонарях и лежащими неделями на улицах, - всего, что так гениально описал Булгаков в "Белой гвардии" и "Беге", она заболела: боялась выходить из дому, переходить дорогу (этот страх сохранился у нее надолго). Ей пришлось лечиться. Болезнь вынудила ее оставить на время сцену: Ф. Г. не решалась ступить на подмостки, особенно подходить к их краю: ей казалось, что там, где сидят зрители, - обрыв, пропасть, бездна.
Зощенко пишет о том, как, выяснив причины возникновения своего страха, он смог сам излечиться, убедить себя, что в основе его боязни лежит не что иное, как цепь бессвязных совпадений, цепь случайностей, поразивших в детстве его воображение.
Не знаю, как прошло лечение Ф. Г. Может быть, страх перед больницей, перед необходимостью бросить сцену - лучшее, что у нее тогда было, - победил остальные страхи. Но когда Раневская появлялась в первом акте "Странной миссис Сэвидж" в "Тихой обители", догадывалась, где она, и, испытывая страх человека, которого засадили в психушку, боялась подойти к рампе, я каждый раз вспоминал ее рассказ о том, что случилось полвека назад.