Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Талант - это неуверенность в себе и мучительное недовольство собой и своими недостатками, чего я никогда не встречала у посредственности
- Свинство не позволяет, - пояснила она.
- Право гения на что? - не понял я.
- Изумительное право не играть, если актер этого не может, - улыбнулась она.
Ф. Г. рассказала, как однажды Федор Иванович Шаляпин вышел уже в гриме на сцену в опере "Вражья сила" Серова. Отзвучал оркестр - певец молчит. Дирижер повторил вступление еще раз, затем другой… Шаляпин обвел грустными глазами зал, покачал головой и ушел со сцены.
К нему в уборную влетел владелец оперы - Зимин:
- Федор Иванович, что же это?! Аншлаг - публика вне себя!
Шаляпин посмотрел на него и тихо сказал:
- Не могу. Тоска.
И затем обратился к секретарю с распоряжением выписать Зимину чек на покрытие убытков.
- Хорошо право гения, если оно подкрепляется чековой книжкой! - улыбнулся я.
- О, в наше время это право умерло - может быть, вместе с гениями… Я не помню случая, - продолжала Ф. Г., - чтобы спектакль отменили по моей вине. Случается, что играть не хочется, - ну вот просто нет сил выйти на сцену. И нет настроения, желания общаться с партнерами. Павла Леонтьевна Вульф меня учила: в таком случае ни за что не насилуй себя, не нажимай на педали - играй спокойно - и настроение появится. Пребывай в тех обстоятельствах, в которые тебя поставила пьеса, действуй в этих обстоятельствах, нужное творческое самочувствие придет.
С Раневской я встретился в ноябре 1964 года. До этого я видел ее несколько раз.
Впервые - в 1947 году на премьере "Весны" в Зеленом театре. Премьера прошла со средним успехом: фильм показался громоздким, утомительным, а порой (например, в бутафорских опытах с солнечной энергией) и скучным. Восторг вызвали, пожалуй, только сцены Раневской и Плятта, особенно знаменитый кульбит на лестнице, фразы Маргариты Львовны: "Я возьму с собой "Идиота", чтобы не скучать в троллейбусе!", разговор по телефону: "Скорую помощь! Помощь скорую! Кто больной? Я больной. Лев Маргаритович. Маргарит Львович".
Кстати, и этот текст придумала сама Ф. Г. Когда Александров пригласил ее сниматься в "Весне", то в сценарии Маргарите Львовне отводился один эпизод: она подавала завтрак своей знаменитой племяннике.
- Можете сделать себе роль, - сказал Александров.
Именно персонаж Раневской и оказался наиболее интересным в этом фильме. И сметным тоже. А без смеха какая комедия?!
После премьеры зрители ринулись к актерам. Меня подхватила толпа, и вдруг я увидел Раневскую. Она стояла возле машины, почти у самого парапета Москвы-реки, испуганная и чем-то обеспокоенная. Я запомнил ее глаза: они не замечали мальчишек, орущих "Муля!", а смотрели поверх толпы, словно ища спасения.
Позже я узнал (Ф. Г. рассказала об этом), что все объяснялось просто: премьера затянулась, Ф. Г. безумно проголодалась, а где-то среди зрителей затерялась ее учитель и наставник Павла Леонтьевна Вульф, с которой она собиралась ехать ужинать.
В следующий раз я увидел Раневскую лет десять - пятнадцать спустя - в радиостудии на Центральном телеграфе. Она изменилась, постарела, хотя глаза оставались такими же - большими и немного испуганными, только теперь к тому же и грустными.
Катя Дыховичная (редактор "Театра у микрофона") тогда сказала, что Раневская только что записалась в сценах из спектакля "Деревья умирают стоя". Я поздравил актрису, поблагодарил ее и выразил надежду, что мы все (рядом стояло несколько редакторов) скоро услышим премьеру этой записи. Ф. Г. неожиданно заплакала и сквозь слезы призналась, что недовольна собой, что она так мало сделала.
Я в то время работал на радио в отделе советской прозы и, набравшись смелости, предложил:
- Фаина Григорьевна, а не хотели бы вы записать что-либо из советских писателей?
- Отчего же, можно, - согласилась она. - Можно и из советских: важно, чтобы материал был для меня. Я ведь не чтица, я не умею читать, я могу сыграть рассказ, понимаете?
Любовь к Раневской зрителей известна. Слабый фильм 1963 года "Осторожно, бабушка" вышел по посещаемости на первое место только потому, что в нем играла Раневская.
Дом актера устроил ее творческий вечер. Выступал Андроников - говорил хорошо, не выпуская из рук несколько листков бумаги, - и, хотя он почти не заглядывал в них, листки эти как бы свидетельствовали о серьезности речи, ее продуманности, отсутствии "юбилейного захлеба". Ираклий Луарсабович процитировал высказывание Рузвельта, посмотревшего в 1944 году "Мечту" (оно было напечатано в журнале "Лук"): "Мечта", Раневская - очень талантливо. На мой взгляд, это один из самых великих фильмов земного шара. Раневская - блестящая трагическая актриса"".
На вечере в ее честь, устроенном ВТО, Раневская вышла на сцену в самом конце вечера. Актеры ей преподнесли цветы, ВТО вынесло пышную корзину.
Ф. Г. кланялась, снова выходила на аплодисменты, тихо говорила "Спасибо, спасибо" и чувствовала себя, как она рассказала позже, отвратительно.
- Терпеть не могу юбилеев и чествований. Актер сидит как истукан, а вокруг него льют елей и бьют поклоны. Это никому не нужно. Актер должен играть. Что может быть отвратительней сидящей в кресле старухи, которой курят фимиам по поводу ее подагры. Такой юбилей - триумф во славу подагры. Хороший спектакль - вот лучший юбилей.
Ф. Г. сказала мне это в дни, когда театр настаивал (и безуспешно) на праздновании ее 70-летия.
А тогда, в ноябре шестьдесят четвертого, в редакции мне поручили готовить новогоднюю радиопередачу "Веселые страницы". Я хотел построить ее на классике: Бабель, Зощенко, Ильф и Петров и, может быть, Катаев двадцатых годов. Стал думать об исполнителях. А что, если… Ведь Раневская обещала прочитать рассказы советских писателей.
Звоню Ф. Г.
- Я ведь вам сказала, - говорила она, - что я не чтица, мне нужно играть рассказ.
- Может быть, сами что-нибудь подберете?
- Хорошо, привозите рассказы. Я посмотрю. Все может быть.
Я объясняю, насколько все это важно и нужно и для радио, и для слушателей, и для меня, что Зощенко в новогодней передаче, да еще в исполнении Раневской, украсит всю программу.
Роль хозяйки меблированных комнат в фильме "Мечта" - мадам Розы Скороход открыла огромное трагическое начало в таланте Фаины Раневской
- О нет! Только не торопите меня, - сказала Ф. Г. - Я посмотрю, выберу. Если найду возможным что-либо прочитать, тогда мы уж будем говорить о записи. В общем, привезите мне рассказы.
Я был рад несказанно. Товарищи по работе, в частности Катя Дыховичная, отнеслись к моей радости скептически. Катя говорила, что Раневская непременно откажется, а если и запишется, то потом может забраковать и запись, и самое себя.
- Ты не знаешь, как она относится к своей работе, - говорила Катя, - это тебе не N. N. записывать, который любой рассказ с листа читает.
На следующий же день я поехал к Ф. Г. На звонок вышла она сама - в черном до пят халате и с гардинной палкой в руках.
- Откуда вы? Что это? - удивилась она.
- Я с радио, - сказал я. - Это книга.
- Голубчик, как же так можно без звонка? У меня ремонт - я не могу принять вас.
- А я только привез вам рассказы. Я забежал по пути на работу, - соврал я. - А то ведь времени до Нового года остается не так уж много.
- Спасибо, спасибо, - сказала Ф. Г. - Извините меня, что не могу принять вас. Позвоните мне, пожалуйста.
Я начал звонить Ф. Г. И, очевидно, очень быстро успел надоесть ей, ибо уже после второго или третьего звонка она сказала:
- Я выбрала кое-что. Если у вас есть желание и найдется время, приезжайте - я хотела бы прочитать вам, посоветоваться, подойдет ли это для вас. Когда вы сможете приехать?
- В любое удобное для вас время.
- Ну, приезжайте сегодня, сможете?
В тот же день я был у нее.
Рассматривать квартиру показалось неудобным. Стены были сплошь увешаны картинами, рисунками и фотографиями. Одно я успел заметить - нигде не фигурировала хозяйка. Простая, далеко не новая мебель - ее совсем немного: только самая необходимая или даже менее того. Но во всем чувствовался вкус и свой стиль, ненавязчивый, не бросающийся в глаза, не рассчитанный на восторг или неприятие. Запомнилось изобилие света - во всех комнатах горели все люстры, бра, настольные лампы и торшеры.
И хотя я пришел с деловым визитом, стеснение и неловкость поначалу не покидали меня. Но вот Ф. Г. заговорила, ее глаза смотрели внимательно и дружелюбно. Под этим взглядом, казалось, тысячу раз виденным с экрана, делалось легко, свободно и хотелось быть лучше.
Мы заговорили о Зощенко, его непростой судьбе, и я неожиданно для себя рассказал, как работал над главой о Михаиле Михайловиче для многотомной "Истории советской литературы", как не хватало мне живых свидетельств современников писателя.
- А вы не были знакомы с ним? - спросил я.
- Очень мало. Последний раз я его видела году в пятьдесят пятом. Он приехал в Москву и был в гостях у Пешковой - там, знаете, в горьковском доме на Малой Никитской. Был накрыт роскошный стол. Зощенко сидел очень печальный. Он раскланялся, и на лице его промелькнуло подобие улыбки. К еде он не притронулся.