Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Первый деревянный Мавзолей был возведён ко дню похорон Ленина - 27 января 1924 г.
КАК ОСКОПИЛИ ЧЕЛОВЕКА
После "Пышки", несмотря на успех, Раневская решила больше в кино не появляться - "слишком все это мучительно". Но однажды ей позвонил режиссер Игорь Савченко - он знал ее и по Баку, и по Камерному театру, и по роммовскому фильму. Савченко стал уговаривать Ф. Г. сняться у него в фильме, к работе над которым он приступил и который "не хочет видеть без Раневской".
- А что за фильм? - спросила Ф. Г.
- Это по Гайдару - есть такой молодой писатель. Картина будет называться "Дума про казака Голоту". Действие происходит в Гражданскую войну.
- И что же вы предлагаете мне играть?
- Роли у меня для вас, собственно, нет, - замявшись, ответил Савченко, - но она будет, как только вы согласитесь. Там в сценарии есть дьячок, вернее попик, сельский попик - к нему мальчишки приходят выменять йоду на сало. Скупой такой попик, прижимистый - капли йода даром не даст. Так вот, если вы согласитесь сниматься, мы сделаем из него женщину - он будет попадьей.
- Ну, если вам не жаль оскопить человека, я согласна, - сказала Ф. Г., а затем добавила: - Но надо еще подумать, посмотреть, попробовать.
- Верно, верно, - ухватился за ее слова Савченко, - вы совершенно правы! Надо попробовать. Приезжайте к нам на студию, здесь и разберемся.
На следующий день Раневская была в павильоне. Савченко предложил загримироваться - для пробы. Ф. Г. сделала это с удовольствием - попадья, каких она видела немало в Крыму и на Украине, была первой подобной ролью в ее биографии. По просьбе Ф. Г. попадья получила тощую косичку, которой уделяла в дальнейшем особое внимание.
Раневская вошла в павильон - здесь приготовили выгородку: угол комнаты в поповском доме с маленькими окнами, скамьей, клеткой с канарейками и отгороженным досками закутком для свиньи с поросятами - от них в павильоне стоял дух, как в свинарнике.
- Фаина Георгиевна, - попросил Савченко, - мы пока примеримся с аппаратурой, вы походите по комнате, поимпровизируйте, текста тут никакого нет. Просто попадья у себя дома - такой, скажем, кусок. Дайте свет, - распорядился он.
- И я, - рассказывает Ф. Г., - совершенно спокойно вошла в комнату, как в родной дом. Не знаю, почему так сразу отлично почувствовала себя преуспевающей попадьей, очень довольной жизнью. Подошла к птичкам, сунула к ним в клетку палец и засмеялась: "Рыбы мои золотые, все вы прыгаете и прыгаете, покою себе не даете". Наклонилась к поросятам и воскликнула: "Дети вы мои родные! Дети вы мои дорогие!". Поросята радостно захрюкали.
Осветители схватились за животы, а Савченко крикнул:
- Стоп! Достаточно! - И стал меня хвалить: - Это то, что мне нужно, чего не хватало фильму.
- Хорошо, - остановила я его. - К сожалению, я не волнуюсь только на репетиции, а на съемке умру со страху и, конечно же, так не сыграю, - и тяжело вздохнула: - Ну, давайте попробуем снимать.
- Снимать ничего не надо, - засмеялся Игорь Андреевич, - все уже снято!
- И знаете, что удивительно, - сказала Ф. Г., - эта первая проба, единственная, так и вошла в фильм - случай в кино, говорят, уникальный!..
ТАК КАКАЯ ЖЕ У НЕЕ СУДЬБА?
- Вы должны сейчас же рассказать мне все, что вы говорите обо мне, - сказала Ф. Г, когда я похвастал, что прочел о ней лекцию.
Лекция, как мне казалось, прошла удачно, слушали внимательно (это было занятие одного из университетов культуры), задавали вопросы, аплодировали фрагментам. Тема - "Работа Раневской в кино", но я немного говорил и о ролях, сыгранных в театре, о том, как Ф. Г. впервые пришла на сцену.
В ее первом контракте, который она подписала в 1915 году на зимний сезон, Раневская приглашалась в Керчь "на роли героинь-кокетт с пением и танцами". Антрепренерша обусловила плату - "35 рублей со своим гардеробом". Мне очень понравились эти формулировки, особенно если учесть, что "свой гардероб" умещался у дебютантки в одном чемоданчике.
- Откуда вы все это взяли? - к моему сообщению о лекции Ф. Г. отнеслась очень настороженно и допрашивала меня с придирчивостью экзаменатора, решившего провалить абитуриента.
Я назвал книгу, которую прочел, и добавил:
- Я видел все ваши фильмы, многие спектакли. Кроме того, о многом вы рассказали мне сами.
- Книга, которую вы прочитали, бредовая, путаная, и я не знаю, что вы там почерпнули. Кроме того, я ничего вам не рассказывала. Нет уж, давайте устраивайтесь поудобнее, - она указала мне кресло, - и прочитайте мне вашу лекцию. И не улыбайтесь - я уже слыхала об одном типе, халтурщике, которого я и в глаза никогда не видела, - как он где-то выступал с рассказом обо мне. А потом пошли возмущенные письма от слушателей, почему я разрешаю говорить подобные бредни. Нет уж, рассказывайте, рассказывайте, я должна знать все - от слова до слова.
Я чувствовал ее доброе отношение ко мне и понимал, что беспокойство и гнев Ф. Г. вызваны обостренным отношением ко всему, что касается ее творчества. Убедить ее, что я не похож на того типа, можно было бы, наверное, если бы я прочитал ту лекцию снова. Но я не мог этого сделать.
Кадр из фильма "Человек в футляре". Раневская с Ольгой Андровской. 1939 г.
Я не актер, и задача повторить то, что я читал час назад, то есть сыграть, показалась мне непосильной. Кроме того, сразу стало ясно, что сказанное в ее отсутствие я не могу произнести при ней. Все мои оценки прозвучали бы фальшиво, неуместно и неприятно, как неприкрытая, явная лесть.
И еще мешало одно обстоятельство: разговаривая со слушателем, я обычно воспринимаю его как человека, которого хотел бы обратить в свою веру, убедить в том, что Раневская чудная актриса, помочь ему увидеть грани ее таланта, рассказать о сочетании трагического и комического дара в одном лице. Убеждать в этом Ф. Г. было бы нелепо и смешно! А без такого стремления доказать, убедить мое сообщение делается аморфным и никому не нужным.
- Я говорил, что роль госпожи Луазо... - замямлил я и никак не мог избавиться от этого оборота - "я говорил, что"...
Но Ф. Г., к счастью, и не ждала от меня лекции. По мере довольно унылого изложения основных тезисов она успокаивалась, выражение подозрительности исчезло с ее лица. И вдруг - взрыв.
- А в заключение, - сказал я с облегчением, - я говорю, что Раневская прожила в кино яркую, интересную, счастливую жизнь. Она много сыграла, и, конечно, еще не раз мы увидим…
- Постойте, как вы говорите - счастливую?! - Ее брови сдвинулись, а глаза стали грозными, ястребиными, как на фотопробе Старицкой. - Счастливую?! Это у меня счастливая жизнь в кино? Да как у вас повернулся язык?! Счастливая?! Когда я столько раз снималась в дерьме, когда не сделала и половины того, что могла бы сделать?! Есть ли у меня в кино еще хоть одна роль на уровне "Мечты"? А сколько бы я могла сыграть! Где эти роли?! О каком счастье вы говорите?!!
- Вы не правы, - сказал я со всей твердостью, на какую был способен, - вы неправы. Вы можете быть не удовлетворены собой, но зритель знает вас по ролям, которые он любит…
- Зритель! Что понимает ваш зритель, кроме "Муля, не нервируй меня"!
- Это был не тот зритель. Такой зритель на лекцию не придет. Пришли люди после рабочего дня и слушали о вас и смотрели на вас в течение полутора часов. Вы можете говорить, что мало сделали в кино, но сегодня мы смотрели фрагменты из "Пышки", "Мечты", "Подкидыша" (Ф. Г. вздрогнула и поморщилась), да, "Подкидыша", где вы сыграли не просто жену-деспота, но и женщину, которая хотела быть матерью и страдает оттого, что лишена радости материнства, - не так уж мало! Затем чеховскую "Свадьбу", блестящую работу!
- Какое место? - спросила Ф. Г. уже тише.
- Самое лучшее - сцену за столом: "А ежели мы не образованные, чего же вы к нам ходите? Шли бы уж лучше к своим, образованным", и затем: "Приданое пустячное? Пожалуйста, взгляните, гости дорогие!".
- А как меня Абдулов адской смесью поит, не показывали? - уже почти спокойно спросила Ф. Г.
- Нет, это в другой части, - бросил я мимоходом. - Но вы посмотрели бы, как принимают зрители "Свадьбу" - смех, аплодисменты.
- Там актеры очень хорошие, - сказала Ф. Г. совсем миролюбиво.
- Да, актеры, но в этой сцене ваша роль главная!
- Да? - удивилась Ф. Г. и вдруг улыбнулась. - Я, когда в "Человеке в футляре" снималась, решила говорить одну фразу. Играла я жену инспектора гимназии - у Чехова она бессловесна. Фраза такая: "Я никогда не была красива, но постоянно была чертовски мила".
И вдруг она стала говорить, вспоминать еще и еще.
- Фаина Георгиевна, почему бы вам не написать обо всем этом? - спросил вдруг я.
- Вы хотите получить пособие для лекции? - улыбнулась она.
- Нет, по-моему, это было бы интересно.
- Вы так думаете? А я думаю иначе. "Писать мемуары - все равно, что показывать свои вставные зубы", - говорил Гейне. А я бы дала скорее себя распять, чем написала бы книгу "Сама о себе". Если зрители запомнят меня такой, какой видели на сцене и с экрана, больше ничего и не надо.