Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Когда я пришел к Ф. Г., она говорила с Ириной Сергеевной Анисимовой-Вульф, режиссером "Моссовета", дочерью Павлы Леонтьевны. Взглянув на часы, Ирина Сергеевна стала собираться:
- Мне пора!..
- Ирочка, не уходи ни в коем случае! - остановила ее Ф. Г. - Я Глебу дала задание, и он выполнил его - нашел и прочел Шелдона. Надо же ему продолжать образование!
- За счет Шелдона? - усмехнулась Ирина Сергеевна.
- И за его счет тоже. Образованный человек должен знать массу не только полезных, но и вовсе бесполезных вещей. Я думаю, по знакомству с бесполезным у нас и определяют уровень образованности!
- Парадокс в духе Уайльда! - Ирина Сергеевна была настроена скептически. - Откуда это у вас? Ведь Уайльда вы не играли!
- Зато играла Шелдона. К несчастью и счастью одновременно. Рассказывайте, - попросила Ф. Г. меня. Я рассказал о своих поисках и впечатлениях.
- Нет, нет, сюжета не трогайте! - остановила меня она. - Содержание изложу я сама. Ирина, ты тоже, конечно, не помнишь его?
И Ф. Г. начала точь-в-точь как миссис Сэвидж. Мне показалось, что и слова были те же.
- Одна очаровательная двадцатишестилетняя дама, итальянская певица, приезжает на гастроли в Нью-Йорк. На балу с первого взгляда в нее влюбляется Том Армстронг, молодой пастор, двадцати восьми лет. Он хочет жениться на даме, но случайно узнает, что до встречи с ним у нее был любовник.
Причем, как выясняется, не первый. То есть, не один. Пастор в смятении, свадьба расстраивается, певица в отчаянии рвет на себе волосы и уезжает из Нью-Йорка далеко-далеко, куда-то в Италию. Там, в одиночестве ей суждено провести остаток дней своих, покинув сцену в зените славы!..
Ф. Г. остановилась и посмотрела на нас: какой эффект произвел сюжет. Ирина Сергеевна криво улыбнулась, не выпуская изо рта папиросы:
- Я только удивляюсь вашей памяти!..
- А при чем тут это?! - отмахнулась Ф. Г. и вдруг погрустнела, - если в "Романе" есть живой характер, то это только Маргарита Каваллини. Моя первая большая роль. Я любила ее без памяти. Это как первая любовь, которую объяснить нельзя.
Ф. Г. вспомнила: репетиции с Павлой Леонтьевной продолжались более двух месяцев. Помимо всего прочего, приходилось овладевать азами актерской техники. У Ф. Г. "не шел" смех, и вот она часами сидит одна в комнате Павлы Леонтьевны "под замком" и учится смеяться. Роль написана на ломаном русском языке, и Ф. Г. берет у настоящего итальянца (нашелся такой в Ростове!) ежедневные уроки акцента!
"Роман" для Ф. Г. значил неизмеримо больше, чем проба сил. "Роман" утвердил Раневскую в желании быть актрисой.
Марка, посвященная Фаине Георгиевне Раневской
МУМИЯ ПО ПРОСЬБЕ
Январь. Собачий холод. В редакции все озабочены: приближаются траурные дни года, который в честь столетия со дня рождения объявлен ленинским.
- Ну и что вы собираетесь давать 21 января? - спросила Ф. Г. - "Апассионата" наверняка прозвучит раз десять за день, - но не по вашему ведомству.
- У нас - стандартный набор, - ответил я. - Фрагмент из горьковского очерка, "Разговор с товарищем Лениным" Маяковского и "Ленин и печник" Твардовского.
- А нового "Служил Гаврила в Наркомпросе" никто не сочинил?
- Новинку дадут дети - детская редакция. Корреспондент "Пионерской зорьки" разыскал старушку, которая когда-то сидела на коленях у Ленина. На елке в Сокольниках.
- Не может быть! Сколько же ей лет?
- Не так уж и много - лет шестьдесят пять, не больше.
- Представляю, что она расскажет! - Ф. Г. преобразилась - сгорбилась, поджала губы, будто у нее ни одного зуба, и прошамкала: - Как сейчас помню, посадил меня Владимир Ильич на колени, крепко обнял, снял с елки пакетик и сказал: "Кушай конфетку, детка!". Все это надо назвать "Пять минут на коленях у Ленина", воспоминания.
- Я вам другое хочу рассказать, на самом деле поразившее меня, - начал я. - Неделю назад мне вручили путевку - шефская лекция на Лубянке "Новинки советского экрана". Это в клубе КГБ, рядом с гастрономом. Никогда там не был. Предъявил паспорт, выписали пропуск, провели в зал - огромный, ни одного свободного места, идет семинар пропагандистов политсети.
За кулисами встретил руководитель в чине полковника - меня передали ему из рук в руки. Он попросил:
- Рассказывайте все, не обходя острых углов, у нас народ проверенный.
Я говорил минут тридцать, показал несколько фрагментов, ответил на десяток вопросов - присылали записочки, а потом в кабинете у этого полковника, угощавшего чаем с пирожными, наивно спросил:
- Сколько же у вас пропагандистов?
- Много, - сказал он и с гордостью добавил: - В нашей организации коммунистов больше, чем во всей Москве! И все учатся в политсети.
- Безумно интересно. Не тяните. Что дальше? - торопила меня Ф. Г.
- А дальше полковник в знак благодарности за лекцию вручил мне солидный том в кожаном переплете, сказав, что в магазинах его не купить, что издание это не закрытое, но для внутреннего пользования. Том оказался подробной биографией железного Феликса, и в ней я обнаружил то, о чем нигде и никогда не читал.
Дзержинский возглавлял комиссию по ленинским похоронам. И, оказывается, сначала Ленина закопали в землю. Как обычно.
- Не может быть! - воскликнула Ф. Г. - Я была в ту зиму в Москве и отлично помню: сразу же плотники сколотили мавзолей - небольшой, из неструганых досок.
- Да, так, но поставили его над обычным захоронением! Я, когда прочел об этом в дареном томе, ударил себя по лбу: как же я забыл стих Веры Инбер из "Родной речи" - его мы твердили в школе?
И прежде, чем укрыть в могиле
Навеки от живых людей,
В Колонном зале положили
Его на пять ночей и дней.
Как же не заметил: "в могиле", "навеки от людей укрыть" - поэты обычно не ошибаются.
- Поразительно! - Ф. Г. застыла. - Я ведь тоже читала Инбер. Она всегда искренна, хоть мастерила и "Джона Грея" с его "нет, никогда на свете, могут случиться дети" - это распевали по всем кабакам, и эти вот "пять ночей и дней".
Тут интересно другое. У Чапека есть удивительный рассказ, мой любимый. Это в пандан к наблюдательности поэтов. Там стихотворец стал свидетелем преступления: автомобиль сбил женщину и скрылся. Полицейский инспектор допрашивает поэта, пытаясь выведать детали, но тот ничего не помнит, ничего не заметил, он только написал сразу после происшествия стихи. Сейчас найду их - они очень любопытны.
Ф. Г. подошла к шкафу, извлекла из него сборник Карела Чапека и быстро перелистала страницы.
- Вот они:
Повержен в пыль надломленный тюльпан.
Умолкла страсть. Безволие… Забвенье.
О, шея лебедя! О барабан
и эти палочки - трагедии знаменья!
- Что это за шея, грудь и барабан? - недоумевает инспектор.
- Не знаю, там что-то такое было, - пожал плечами поэт.
И выяснилось, что в стихах он случайно зашифровал номер машины преступника - 235. Шея лебедя - двойка, грудь - тройка, барабан с палочками - пятерка! Вот вам поэтическое преображение действительности - в основе оно всегда реально.
Но, постойте, если "навек укрыть в могиле", как же тогда появилась мумия? - спросила она.
- И об этом сказано в книге! Только в конце марта, через два месяца после похорон, тело выкопали и приступили к бальзамированию. По просьбе руководителей братских компартий, чтоб было чему поклоняться.