Всего за 64.9 руб. Купить полную версию
Улица Моховая, дом №41. Дом Мижуева.
Большой участок от Моховой до Фонтанки начал застраиваться еще в середине XVIII века. После смены нескольких владельцев хозяином участка и домов на нем становится в 1809 году купец, именитый гражданин города Петрозаводска, разбогатевший на подрядах при строительстве Михайловского замка, Корнелий Евтихиевич Мижуев. К моменту покупки участка на Фонтанке уже стоял четырехэтажный дом с парадным фасадом, украшенным шестью полуколоннами и фронтоном; он был построен в 1804-1806 годах по проекту архитектора Андреяна Дмитриевича Захарова. С тех пор дом почти не изменился, сохранив черты Петербурга начала XIX века. Среди известных жильцов этого дома того времени можно назвать Ивана Борисовича Пестеля, у которого в 1810-е годы жил его сын, будущий декабрист Павел Иванович Пестель, и Владимира Александровича Соллогуба, писателя, приятеля Вяземского и Пушкина.
Дом с дворовыми флигелями, выходивший на Моховую (Дом №41), (одно из самых старых строений на этой улице), пострадал от надстройки двух этажей в 1864 году, потеряв свои пропорции и некоторые элементы декора; ставший непримечательным фасад сохранился до настоящего времени.
Рис. 12. Моховая улица, дом №41. Современное фото
О жильцах этого дома поговорим более подробно. Самыми известными из них были Карамзины. Прожив в доме Муравьевой на Фонтанке, 25, с 1818 по 1823 год, семья Николая Михайловича переселилась на новую квартиру. Она находилась в верхнем этаже дома Мижуева со стороны Моховой, во втором дворе. Плата за нее составляла 5000 рублей в год. Карамзин пишет своему другу А.Ф. Малиновскому: "Новая городская квартира не очень мне нравится, однако чиста, тепла, суха". Это была последняя квартира писателя, где он продолжал работать над двенадцатым томом "Истории государства Российского". Сюда несколько раз с кратковременными визитами приезжает Петр Андреевич. Так он останавливается здесь в июне 1825 года, когда привез сына Павлушу, чтобы оставить его на лето с семьей Карамзиных в Царском Селе. За ним Вяземский вернется 18 августа и пробудет в Петербурге до 12 сентября. В этот приезд он виделся с Карамзиным в последний раз. В следующий свой приезд Петр Андреевич опоздает на день: "Я уже не застал Николая Михайловича, не застал одним днем… Какая потеря! Как пусто после него в семействе, и в кругу друзей, и в отечестве", – напишет Вяземский жене. (Николай Михайлович Карамзин скончался 22 мая (2 июня) 1826 года).
После двухгодичного перерыва Петр Андреевич вернется в осиротевший дом на Моховой только 27 февраля 1828 года и пробудет здесь до июня. В этот приезд он почти ежедневно встречается с Пушкиным, который живет в гостинице "Демутов трактир" (Мойка, дом №40). Они много времени проводят вместе, обсуждают возможность поступления на службу в армию, читают новые главы "Евгения Онегина". Во всех подробностях описывает Вяземский почти ежедневно свою жизнь в Петербурге в письмах к жене: "Пушкину отдал я твою подушку. Он каждый день здесь (на Моховой), обещался писать к тебе. А раз уже и писал в письме Карамзиных. Получила ли?.. Он все такой же и смешит барышень и Катерину Андреевну". Барышнями Петр Андреевич называет дочерей Николая Михайловича и Екатерины Андреевны Елизавету, Екатерину и Софью (старшую дочь Карамзина от первого брака). В следующем письме был дан уже более подробный отчет об одном только дне: сначала в гостях у польской пианистки М. Шимановской, затем большой компанией побывали у художника В. М. Ваньковича, у которого видели парные портреты Мицкевича и Пушкина, сделанные для выставки в Варшаве ("… у него глаза так вытаращены, что ни на что не похожи", – мнение Вяземского о портрете Пушкина). После этого все двинулись к художнику А. О. Орловскому, а под вечер Вяземский с Пушкиным успели побывать у И. А. Крылова, в седьмом часу отобедали вместе с Карамзиными у Лавалей. Вот такими насыщенными были почти все дни двух друзей.
Но список знакомых и друзей Вяземского в Петербурге велик. Надо успеть к Жуковскому послушать "Арапа Петра Великого" в чтении автора (то есть Пушкина), затем отобедать у М. Ю. Виельгорского в компании с Жуковским, Грибоедовым и Пушкиным, посетить А. Д. Гурьева, сына министра финансов, поприсутствовать на обеде у родителей Пушкина по случаю именин их младшего сына Льва, послушать чтение поэмы "Дурацкий колпак" в исполнении самого автора, В. С. Филимонова. И так ежедневно в вихре столичной жизни. А как же служба?
Пока остается не решенным вопрос о гражданской службе Вяземского в связи с его намерением ехать в действующую армию, тем более, что "боевое крещение" он получил еще в войне 1812 года. Пушкин загорелся той же идеей. Они просят помочь им в этом начальника штаба 2-й армии генерал-майора Павла Дмитриевича Киселева, их общего знакомого, ищут покровительства Великого князя Константина Павловича, брата царя, пишут прошение графу Бенкендорфу о ходатайстве перед Николаем I. Великий князь обращается тоже к Бенкендорфу: "Вы говорите, что писатель Пушкин и кн. Вяземский просят о дозволении следовать за Главной Императорской квартирой. Поверьте мне… что ввиду прежнего поведения, как бы они ни старались теперь выказать свою преданность службе Его Величества, они не принадлежат к числу тех, на кого можно было бы в чем-либо положиться…".
Ответ Бенкендорфа Вяземскому был заранее предсказуемым: "Его Величество поручил уведомить просителя о том, что в действующей армии против турок "отнюдь все места в оной заняты". Пушкину отказали в таком же тоне. Острый на язык Вяземский иронично заметил: "Можно подумать, что я просил командование каким-нибудь отрядом, корпусом или по крайней мере дивизиею…". В стихах его реакция выглядела так:
Казалось мне: теперь служить могу,
На здравый смысл, на честь настало время,
И без стыда несть можно службы бремя,
Не гнув спины, ни совести в дугу.
И сдуру стал просить я службы. – Дали?
Да! Черта с два! Бог даст, мне отвечали.
Объелся я – знать, не пришла пора
Дать ход уму и мненьям не наемным.
Вот как нельзя нам, братцы, людям темным
Судить впопад о правилах двора.
Последние две строчки Пушкин при переписывании стихотворения подредактировал, а Вяземский, желая обыграть слово "отнюдь" из ответа Бенкендорфа, настаивал на своем варианте, который звучал так:
Вот как отнюдь нам, братцы, людям темным,
Нельзя судить.
Памятным днем для обоих поэтов оказался праздник Преполовения 18 апреля 1828 года, когда они совершили двухчасовую прогулку по Петропавловской крепости. "Много странного и мрачно-грозно-поэтического в этой прогулке по крепостным валам и по головам сидящих внизу в казематах", – напишет Петр Андреевич жене 19 апреля. Друзья побывали на кронверке, где за два года до их прогулки казнили пятерых декабристов.
На месте разобранной виселицы Вяземский подобрал на память о жертвах расправы пять щепок, которые он хранил всю жизнь в Остафьево в запечатанном ящичке с надписью: "Праздник Преполовения за Невою. Прогулка с Пушкиным 1828 года". Вскоре после этого Пушкин перестал бывать в доме на Моховой. Вяземский в письме Вере Федоровне жалуется: "Вот уже почти два месяца здесь живу. Пушкина почти совсем не видим: я с ним встречаюсь на площадях мощеных и паркетных, но у нас он никогда не бывает, а сначала бывал каждый день".
Дело в том, что в это время Пушкин серьезно увлекся Анной Алексеевной Олениной, дочерью Алексея Николаевича Оленина, президента Академии художеств, директора Императорской публичной библиотеки, члена Государственного совета, весьма значительного в обществе человека. Поэт даже намеревался сделать Анне Алексеевне предложение, но этого не произошло: родители хотели видеть для своей дочери более благонадежного избранника, да и она не питала к Пушкину никаких чувств. Чтобы не отстать от друга Вяземский пытается ухаживать за "всеобщей любимицей" Аграфеной Федоровной Закревской, попутно увлекся Александрой Осиповной Россет.
20 апреля собрались у Жуковского на Миллионной, в Шепелевском доме (ныне участок дома №35). Задумали поездку за границу вчетвером: Вяземский, Пушкин, Крылов, Грибоедов. Однако такая вылазка оказалась неосуществимой. Зато 25 мая, в канун дня рождения Пушкина, уже большой компанией отправились в ближнее путешествие на пироскафе (первый пароход) в Кронштадт.
Вообще дни в конце апреля – начале мая были для Вяземского весьма насыщены балами, встречами, приемами у Карамзиных по случаю замужества Екатерины Николаевны (она стала княгиней Мещерской). Петр Андреевич и Александр Сергеевич – непременные гости повсюду.
Такая светская круговерть начала Вяземскому надоедать. Устал от нее и Пушкин. Пребывание князя в Петербурге, кроме общения с друзьями, не дало никаких результатов: службы не получил, но зато узнал от императора о своей "неблагонадежности и недостойном поведении". Подытоживая свой визит в столицу, он с грустью пишет:
Я Петербурга не люблю,
Но вас с трудом я покидаю,
Друзья, с которыми гуляю
И, так сказать, немножко пью.Я Петербурга не люблю,
Но в вас не вижу Петербурга,
И Шкурина, Невы Ликурга,
Я в вас следов не признаю.Я Петербурга не люблю,
Здесь жизнь на вахтпарад похожа
И жизнь натянута, как кожа
На барабане.
В этом стихотворении Вяземский упомянул А. С. Шкурина – обер-полицмейстера столицы, который "по высочайшему повелению" взял с Пушкина подписку-обещание не писать больше произведений, подобных "Гавриилиаде"; Ликург – мифический законодатель древней Спарты.