Приди ко мне, любезный друг,
Под сень черемух и акаций,
Чтоб разделить святой досуг
В объятьях мира, муз и граций.
По-видимому, через "Опыты" Батюшкова воспринимались и общие мотивы анакреонтической поэзии 1810-х годов: в "Пире", "К друзьям", "Веселом часе" появляется фигура беспечного мудреца, отвергающего роскошь и славу и наслаждающегося любовью, дружбой и поэтическим уединением. Мотивы эти, однако, неустойчивы и литературной программы не составляют:
Я не склонен к славе громкой,
Сердце греет лишь любовь;
Лиры звук, дрожащий, звонкой
Мне волнует также кровь.("К друзьям", 1829)
Но
Забуду я тебя, любовь,
Сует и юности отравы,
И полечу, свободный, вновь
Ловить венок небренной славы!("Война", 1829)
Значительно более интересны "Пан. (В древнем роде)" и "Цевница". Александрины обоих стихотворений ведут нас прямо к антологическим стихам Пушкина в сборнике 1826 года, опиравшимся на лирику Шенье (в противоположность ритмическому разнообразию переводов и подражаний Мерзлякова, воспроизводившего подлинные античные размеры). Движение от Батюшкова к Пушкину совершенно закономерно. Батюшков - автор гедонистических и эротических стихов с античной окраской - еще в 1828–1830 годах был для Пушкина живым литературным явлением: под "Беседкой муз" Пушкин сделал помету "прелесть"; в 1828 году, вписывая "Музу" в альбом Иванчина-Писарева, он говорит: "Я люблю его (это стихотворение. - В. В.): оно отзывается стихами Батюшкова".
Замечания Пушкина о стиле Батюшкова и Шенье дают в известной мере ключ к определению его собственного восприятия Античности. О Шенье он писал: "…он истинный грек, из классиков классик… От него так и пышет Феокритом и Анфологиею. Он освобожден от итальянских concetti и от французских анти-thèses, но романтизма в нем нет еще ни капли". О Батюшкове ("Мои пенаты"): "Главный порок в сем прелестном послании - есть слишком явное смешение древних обычаев мифологических с обычаями жителя подмосковной деревни". Отвергнув Лагарпа, Лермонтов отверг и concetti и антитезы; лагарповскими concetti он, как мы видели, воспользовался в другом месте и в другой связи. Как бы согласуясь с пушкинскими требованиями и, во всяком случае, ориентируясь на его поэтику, Лермонтов в "Пане" и "Цевнице" стремится к фрагменту, построенному как описание, лишенное сюжетного движения, статическое и пластичное. Как и у Пушкина, картина создается существительными и, главным образом, определениями к ним; глагольная сфера сужается: действия почти нет. Заключительная пуантировка ослаблена, и это выделяет "античные" стихи из ранней лермонтовской лирики; вместо нее в "Цевнице" появляется столь характерная для антологических стихов Пушкина присоединительная конструкция с "и": "И предков ржавый меч с задумчивой цевницей". Символический, "виньеточный" характер заключительного образа для Пушкина уже не характерен: он ведет нас к другим образцам элегической поэзии, например к "Родине" Баратынского ("…положит на гробницу И плуг заржавленный и мирную цевницу"). К этому стихотворению Лермонтов в "Цевнице" довольно близок, и, конечно, не случайно. Антологические стихи, даже в классическом своем "пушкинском" виде, постоянно стремятся к превращению в элегию. Добиваясь сглаживания бытовых и психологических контрастов между "обычаями мифологическими" и национальными "нравами", Пушкин ставит реальное, увиденное им где-то явление в окружение еле уловимых античных ассоциаций. Античные понятия и термины вводятся в ткань стихотворения очень осторожно, опосредствованно; они нужны как указатель, сигнал, направляющий поток "античных" ассоциаций читателя. Образная система получает возможность двоякого толкования. Конкретные указания на местность, национальность, черты психологии, воспринимаемой как современная, - исключены, и стихотворение может быть понято как обычная элегия или как "подражание древним".
В наибольшей мере это относится, конечно, к "Ночи", "Деве", элегии "Редеет облаков летучая гряда", где античный колорит не поддерживается характерной формой эллинистического фрагмента и обязательными указаниями на особенности античного быта. Эти стихи, вне окружения, превращаются в элегию, совершенную по пластике и гармоничности; "антологические" же отсветы они получают от своего окружения.
"Подражания древним" у Лермонтова обнаруживают еще большее тяготение к элегии - не только потому, что в них обнаруживаются черты внешнего восприятия Античности, но и потому, что эллинская уравновешенность здесь нарушена вторжением эмоции лирического героя - эмоции, выраженной непосредственно, сразу же обнаруживающей свое родство с ламентациями элегических героев и в этой форме абсолютно противопоказанной любовной лирике древних. Здесь уже начинается расхождение с Пушкиным, легко улавливаемое стилистическим анализом. Вспомним, что Пушкин определял греческую поэзию (искаженную "латинскими подражаниями" и "немецкими переводами") как "прелесть более отрицательную, чем положительную, которая не допускает ничего напряженного в чувствах, тонкого, запутанного в мыслях" (1828).
Но отзвуки "антологических" увлечений у Лермонтова остаются. В стихотворении "К гению", например, находим "мирт с лирой золотой", "звук задумчивой цевницы"; очень обычная для 1820-х годов элегия озаглавлена Лермонтовым "К Нэере" и т. д.
Ориентация раннего Лермонтова на антологическую лирику Пушкина и пушкинского круга уже была своего рода оппозицией его литературным учителям, и в первую очередь Мерзлякову. Рассматривая античную поэзию как аналог русской народной поэзии, Мерзляков свободно вводил в перевод древней идиллии фольклорные формулы и лексику, а античный колорит передавал, тщательно сохраняя этнографические и исторические реалии. Ощущение древности, по Мерзлякову, достигается путем архаизации русского текста. Эти принципы в какой-то мере воспринимались как попытки практического применения теории "объективной" древней поэзии и фольклора, и Надеждин, отыскивая русские эквиваленты стиля орфических гимнов, учитывает практику Мерзлякова-переводчика. Антологические стихи не укладывались и в жесткие эстетические рамки "Московского вестника": по мнению его критиков, они - в лучшем случае нечто "изящное", т. е. копирование совершенной природы, и безусловно уступают "высокому". Еще в "Мнемозине" Кюхельбекер начинал борьбу против элегической поэзии, в частности против элегии Пушкина и Баратынского; под пером теоретиков "Московского вестника" понятие "высокого" утратило свою декабристскую направленность и сблизилось с понятием "откровения".