Неизменно отрицательны отзывы журнала об элегиях Баратынского - "однообразных своими оборотами" и обнаруживающих "заметное влияние французской школы". Антологические стихи Пушкина дипломатично обойдены молчанием; впрочем, достаточно характерен отзыв об "Опыте русской анфологии" М. Яковлева, где была перепечатана большая часть "Подражаний древним" из сборника 1826 года вместе со стихотворениями ранних лет: "Новые пиэсы это, вероятно, первые произведения его детства". Можно думать, что для любомудров были более приемлемы немногочисленные опыты Раича в области философской лирики, где античная стихия существует как источник уподоблений, иллюстрирующий мысль, или как дополнительный к основному образ.
Но воздействия школы Раича ("итальянской школы", пользуясь выражением Киреевского) в антологических стихах Лермонтова мы не найдем; в лучшем случае мы сможем провести параллель между анакреонтическими стихами учителя и ученика; но как раз здесь Раич менее всего оригинален, следуя прочно сложившимся еще в XVIII веке канонам анакреонтической лирики.
2
Если самое обращение к анакреонтике и антологическим стихам могло быть все же продиктовано или поддержано специфическими интересами Раича и Мерзлякова, то для стихотворения "Письмо" источник выбирается самостоятельно. И здесь Лермонтов вновь обращается к Батюшкову, воспринимая в его "Элегиях" тот мотив, который мог быть легко обработан вне этого жанра. К таким относился прежде всего мотив загробной любви, возвращения духа к своим земным страстям и привязанностям. Нередкий в элегии (например, у Батюшкова, Веневитинова, Баратынского в "Элизийских полях"), он получил, как хорошо известно, широчайшее распространение в балладе (в разных вариантах, главным образом как восходящий к фольклорным источникам мотив возвращения жениха-мертвеца); в своем "балладном" виде он выступил и у Лермонтова в 1831 году ("Гость") и позднее (в "Вадиме" и в "Любви мертвеца" (1841), где он уже переосмыслен сообразно с изменениями художественного мировоззрения). В "Письме" Лермонтов обращается к "Привидению" Батюшкова - свободной переработке "Le revenant" Парни: при тематической общности стихов мы находим и текстуальную близость строк.
У Лермонтова:
Мой дух всегда готов к тебе летать
Или, в часы беспечного досуга,
Сокрыты прелести твои лобзать…
У Батюшкова:
Буду вкруг тебя летать;
На груди твоей под дымкой
Тайны прелести лобзать…
Но этими деталями сходство и ограничивается. Все остальное - различно. Прежде всего различна тональность; это очевидно и не требует специальных доказательств. Оптимистический в своем существе, хотя и окрашенный нежной и легкой грустью тон батюшковской элегии сменяется у Лермонтова мрачным, несколько тяжеловесным трагическим колоритом. В "Привидении" привидения, собственно, нет; есть бесплотный дух, присутствие которого ощущается в почти незаметных, случайных движениях таинственным образом оживающих вещей. Движения духа длительны и еле уловимы (это подчеркнуто повторением глаголов несовершенного вида: "стану… развевать", "буду плавать"); определения содержат смысловые оттенки легкости, эфемерности:
Стану всюду развевать
Легким уст прикосновеньем,
Как зефира дуновеньем,
От каштановых волос
Тонкий запах свежих роз.
………………………………
…Глас мой томный,
Арфы голосу подобный,
Тихо в воздухе умрет.
Лермонтов прежде всего конкретизирует обстановку действия. Бытовые ассоциации приходят в резкое столкновение с "мистическим" характером темы (о героине: "приедешь из собранья"; "в санях, в блистательном катанье / Проедешь ты на паре вороных" с гусаром и т. д.). Сама "тень" чрезвычайно материализовалась: "То тень моя безумная предстала / И мертвый взор на путь ваш навела". Эмоциональная напряженность снимает смысловые оттенки; метафора разрушается. Характерно, что повествование строится в глаголах совершенного вида, даже однократного, мгновенного действия; в одном случае прошедшее время употреблено в значении будущего, что делает картину еще более реальной и осязаемой. Элегический тон тем самым снят; Лермонтов идет к балладе типа "Леноры", разрушая жанровые границы.
Небезынтересно, что поэтическая мысль раннего Лермонтова и здесь развивается по другим путям, нежели философская лирика любомудров. В 1829 году появляется в печати тематически близкое "Письму" "Завещание" Веневитинова, пронизанное ощущением двоемирия, которое накладывает ясный отпечаток на психологический облик героя стихотворения - умирающего поэта. Основой образности здесь является облеченное в конкретно-метафорическую форму абстрактное понятие ("Любви волшебство позабыто, / Исчезла радужная мгла", "могилы дверь" и т. д.). "Философичность" доведена почти до последних пределов, до разрушения образного строя стихотворения; пытаясь сохранить его, Веневитинов черпает сравнения из конкретного, "вещного" мира. Но эти призраки вещей теряют свою чувственную оболочку, как только вступают в соприкосновение с абстрактными философскими категориями, которые на правах вещей действуют в стихотворении:
Душа моя простится с телом
И будет жить, как вечный дух,
Без образов, без тьмы и света,
Одним нетлением одета…
И если памятью преступной
Ты изменишь… Беда! с тех пор
Я тайно облекусь в укор;
К душе прилипну вероломной,
В ней пищу мщения найду,
И будет сердцу грустно, томно,
А я, как червь, не отпаду.
Стихотворение Веневитинова, несомненно, было известно Лермонтову. Всю его абстрактно-философскую часть он отверг и воспринял лишь заключительный чувственный образ:
Как червь, к душе твоей
Я прилеплюсь, и каждый миг отрады
Несносен будет ей…("Настанет день - и миром осужденный…", 1831)
Во всех рассмотренных случаях литературные поиски Лермонтова так или иначе противополагались идейной, эстетической и стилистической позиции как Мерзлякова, так и Раича и любомудров. Но до сих пор речь шла преимущественно о жанровых и стилистических особенностях стихотворений. Между тем существует интереснейший случай, когда Лермонтов прямо вступает в область, находившуюся в полновластном владении именно этой литературно-философской группы. Речь идет о стихотворении "Поэт" (1828), где разрабатывается легенда о видении Рафаэля.
Прежде всего восстановим вкратце тот общий эстетический фон, в который органически включалась легенда о Рафаэле.