Обратившись к теме "сверхчувственного", Лермонтов попадает в русло романтической традиции. В новелле "Фаталист" происходит известное сближение и с Марлинским, у которого мы нередко находим мотивы предчувствий и предсказаний ("Латник", "Второй вечер на бивуаке"). Лермонтов переступил ту грань, за которой обработка литературного материала перестает быть определяющей при отнесении его к тому или иному литературному направлению. Поэтому более поздние писатели-реалисты иногда рассматривали Вулича, а с ним и Печорина в ряду "марлинических" героев. Тип "фаталиста" подвергается беспощадному анализу у Тургенева ("Стук… стук… стук", 1870), который прямо сближает Марлинского и Лермонтова. Л. Толстой, разрушая романтический экзотизм, укрепившийся в литературе о Кавказе, вынужден бороться и с типом ""кавказского героя", создавшегося по Марлинскому и Лермонтову" (ср. Розенкранц в "Набеге").
Развитие русского критического реализма было неразрывно связано с преодолением романтической системы. И в этом смысле, пойдя дальше Лермонтова, Тургенев и Толстой продолжали дело, начатое Лермонтовым. Их борьба с типом "фаталиста" означала по существу то же отрицание "марлинического героя", которое было и у Лермонтова, но уже с последовательным вытравливанием "родимых пятен" романтизма, которые остались на лермонтовском герое. Печорин отменял Грушницкого; рано или поздно развивающаяся литература должна была отменить Печорина. Она делает это, в то же время воспринимая глубокий и точный психологический анализ, сдержанность и лаконизм характеристик, а в иных случаях и ту лирическую струю, которая так сильна в творчестве Лермонтова и которая досталась ему в наследство от старой романтической литературы.
Ранняя лирика Лермонтова и поэтическая традиция 20-х годов
Ранние стадии литературного развития Лермонтова обследованы далеко не полностью. Обычно изучение его начинается с 1828 года, к которому относятся первые литературные опыты поэта; но к этому времени он уже обладает достаточно широкой начитанностью и более или менее сложившимися литературными симпатиями и антипатиями. В Московском университетском благородном пансионе он сразу же попадает в среду, жившую литературными интересами; его ближайшие учителя - Раич, Мерзляков, Павлов, Зиновьев - непосредственные участники ожесточенных журнальных битв, защитники определенных эстетических программ. В литературном сознании юного поэта соседствуют, ассоциируются, противоборствуют различные поэтические школы. Но среди этого сложного, порою противоречивого и вряд ли вполне осознанного комплекса литературных притяжений и отталкиваний уже намечается тенденция к некоему самоопределению. При этом имеет значение, с одной стороны, устойчивое тяготение к романтической поэзии Пушкина и Байрона; с другой - ориентация на "Московский вестник" и на литературно-философскую позицию любомудров (Веневитинов, Шевырев), которой отдали дань и первые литературные наставники и преподаватели Лермонтова. Несомненно, должны были как-то отразиться и литературные уроки Мерзлякова и Раича. Роль других теоретиков и поэтов для раннего Лермонтова остается не вполне ясной.
Реконструировать полно обстановку, в которой развивался Лермонтов, вряд ли будет когда-либо возможно: слишком ограничен круг свидетельств, многие из них утеряны навсегда. Однако известная степень приближения к истинной картине может быть достигнута путем всестороннего обследования литературной жизни эпохи. Многое в этой области уже сделано (в частности, разысканиями Н. Л. Бродского). Для воссоздания "литературного фона" необходимо подробное изучение ближайших к Лермонтову журналов - "Атенея", "Галатеи", "Московского вестника" - в их эволюции и внутренних противоречиях. Такого рода анализу должна быть подвергнута и лирика Лермонтова последующих лет (1830–1831), где художественная проблематика гораздо глубже, сложнее и противоречивее, чем в ранних ученических опытах 1828 и отчасти 1829 года. Задачи такого рода могут быть поставлены лишь в монографической работе; настоящий очерк ставит своей целью выделить несколько существенных моментов соприкосновения в философско-эстетических и литературных исканиях юного Лермонтова и его учителей и старших современников и показать некоторые тенденции лермонтовского творчества, обнаружившиеся в 1828–1829 годах.
1
К 1828–1829 годам относятся несколько стихотворений Лермонтова "в древнем роде" ("Цевница", "Пан" и др.). Идущая от Висковатова традиция соотносит их обычно с "подражаниями древним" Раича и Мерзлякова и объявляет результатом уроков именно этих литературных учителей. Между тем ориентация Лермонтова в это время на "южные поэмы" Пушкина - произведения, которые Мерзляков объявлял образцами ложной поэзии, хотя и обладающими эстетическими достоинствами, - не свидетельствует об излишней восприимчивости Лермонтова к литературным наставлениям Мерзлякова. Заметим, что Лермонтов еще в 1828 году столкнулся с античными темами в преломлении французской "легкой поэзии". Речь идет о переписанных им в учебную тетрадь нескольких рассказах из "Метаморфоз" Сент-Анжа и романсе Лагарпа "Геро и Леандр". В рассказе Лагарпа миф пропущен сквозь восприятие рассказчика-острослова и сердцеведца, который воспользовался назидательным примером из истории древних любовников, чтобы провести ироническую параллель между Леандром и собой (ср.: "Envoi à Madame d ***"). Отсюда - обилие перифрастических оборотов ("un flambeau… allumé des mains de l’amour") и афористических "pointe"; один из них впоследствии был использован Лермонтовым в качестве эпиграфа к "Корсару". В целом же традиция "poésie-fugitive", в которую полностью укладывается романс Лагарпа, оказывается чуждой Лермонтову. Быть может, ее отзвуки можно видеть лишь в ранней антологической басне "Заблуждение Купидона".
"Стихотворения в древнем роде" не привлекали внимания исследователей, обычно ссылавшихся на неорганичность для Лермонтова античных тем. С. Шувалов мельком высказал наблюдение о реминисценциях из "Беседки муз" Батюшкова в "Цевнице"; Н. Л. Бродский указал, что античные мотивы у Лермонтова ближе к Пушкину и Батюшкову, нежели к Мерзлякову. Эти замечания представляются чрезвычайно существенными для изучения начальных литературных шагов Лермонтова.
Из воспоминаний А. П. Шан-Гирея известно, что в 1828–1829 годах Лермонтов читает Батюшкова. К тому же времени относится его увлечение Пушкиным. Можно утверждать с большой вероятностью, что ему были известны сборники стихотворений 1826 и 1829 годов; мало того, можно считать, что именно эти сборники и "Московский вестник" были основным источником знакомства раннего Лермонтова с пушкинской поэзией. В издании 1826 года, как известно, "Подражания древним" составили особый раздел, куда наряду с "Музой", "Нереидой", "Дионеей" вошли стихи, лишенные внешних признаков античного стиля ("Редеет облаков летучая гряда", "Дева", "Ночь"). Таким образом, лермонтовские "подражания древним" ближайшим образом соотносились со стихами на аналогичные темы Батюшкова и Пушкина.
Поэтическая фразеология "Цевницы" прямо восходит к "Беседке муз" Батюшкова:
…Над ними свод акаций:
Там некогда стоял алтарь и муз и граций…
……………………………………………
Там некогда кругом черемухи млечной
……………………………………………
Шутил подчас зефир и нежный и игривый.
Ср. в "Беседке муз":
Под тению черемухи млечной
И золотом блистающих акаций
Спешу восстановить алтарь и муз и граций.
Та же фразеология - в "Пире" Лермонтова (1829):