Купив билеты, троица направилась к автобусной площадке дожидаться свой рейс. Здесь на свежем воздухе решили перекусить: Шишок достал из карманов уцелевшие после налёта на квартиру участкового помидоры, яйца и даже бутылку молока. Как всё это уместилось в карманах пижамы, Ваня не понял. Перкун же, увидав яйца, подскочил с поджатыми лапами в воздух и закудахтал:
- Вы что, яйца собираетесь есть?!
- А что - нельзя? - удивился недогадливый Ваня. - Ой…
- У меня просто нет слов! - Перкун отодвинулся от них на самый край скамьи.
Ваня отмахнулся от яиц, дескать, не буду, а Шишок ничего - выпил одно за другим целых три штуки, а на верхосытку и скорлупу схрумкал.
Тут как раз подкатил нужный автобус - но оказалось, что пока они перекусывали, впереди выстроилась целая очередь. Открыли только передние двери, кондукторша загородила вход и стала пропускать по одному, надрывая билеты. Ваня сунул руку за билетами в карман - и обнаружил там, помимо билетов и сдачи, свернутую бумажку, вытащил её и обрадовался:
- Тыща!
- Ну тыща и тыща - зачем же голос повышать! - укорил его бывший не в настроении Перкун.
- Вернулась же…
- На то она и верть–тьща - чтоб возвращаться, - резонно заметила птица.
Когда они протолкнулись к двери автобуса, кондукторша вдруг выбросила прямо перед Ваниным носом руку, точно шлагбаум:
- А вы, ребята, с кем? Где ваши родители?
- Это со мной, со мной! - вылез вперед Шишок. - Я - дедушка. А мальчик со мной.
Ваня, заглянув ему в лицо, только крякнул: Шишок состарился лет на пятьдесят, самое малое. Кондукторша внимательно поглядела на дедушку, ей почему‑то показалось, что за секунду до того он был мальчиком, и руку убирать пока не торопилась.
- Лилипутик, что ли? - произнесла наконец с сомнением.
- Можно сказать и так… Назови хоть горшком, только в печь не сажай, хе–хе… Да и в печь можешь посадить - мы ничего, привычные, огнеупорные мы… Шучу–шучу. Это внучек мой, - кивнул Шишок на Ваню. - А это, - протолкнул вперёд застрявшего в очереди Перкуна, - выставочный экземпляр, специально для ВДНХ выращивали, кормили отборным пшеничным зерном, которое опять‑таки для Выставки достижений народного хозяйства выращено, - и, поманив пальцем кондукторшу, Шишок громко зашептал ей в ухо: - Племенной петух! Представляете, какие яйца будут у кур! Это же мы всю продовольственную программу враз выполним!
- И перевыполним! - поддакнул Перкун, но был Шишком пребольно ткнут в шёлковый бок - молчи…
Кондукторша опять с подозрением уставилась на компанию. Но сзади стали напирать желающие ехать пассажиры, крича и ругаясь, дескать, сколько это будет продолжаться, все ехать хотят, и пытаясь выдавить от двери задерживавшую всех троицу.
- Господа хорошие! Ведите себя прилично, - пытался их урезонить Перкун, но его не слушали и продолжали напирать и толкаться. Тут кондукторша наконец смилостивилась, убрала руку - и они ворвались в автобус и заняли свободные места на Камчатке, а за ними в автобус влетел и рассредоточился хвост остальных пассажиров. Все наконец расселись по своим местам, но добро на отход кондукторша пока не давала. Она вдруг крикнула Шишку игриво:
- А я думала, вы в цирке выступаете - с петушком‑то… - выскочила на улицу, двери захлопнулись, и "ЛАЗ" стал разворачиваться, выезжая с площади. Шишок соскочил со своего места и, сопровождаемый изощрёнными матюками, - отвечал он ещё более изощрённо, - подобрался к чужому окну, высунулся в него чуть не по пояс и крикнул:
- Ив цирке, и в цирке тоже! - и замахал оставшейся кондукторше балалайкой.
Вернувшись на своё место, где кроме них с Ваней и Перкуна, чинно выставившего вперёд лапы, не достающие до пола, никого больше не было (мест в автобусе, как ни странно, оказалось больше, чем людей, бравших транспортное средство приступом), Шишок сказал восторженно:
- Вот это женщина! Вот это я понимаю! Вот с такой‑то бы борьбой позаниматься, зуботычин, небось, столько наполучаешь!
Поглядев за окно, где стремительно мелькал городской пейзаж, Шишок сказал мечтательно:
- Да, давненько я в народ не ходил, с самого, почитай, сорок пятого года. Люблю я с нашим русским людом поговорить, поругаться… Меня хлебом не корми - дай полаяться. У меня от этого волосья гуще становятся. Во, пощупай, прибавилось волос? - Сунул он свою взлохмаченную голову прямо Ване в лицо. Ваня пощупал:
- Вроде нет…
- Значит, мало лаялся. Ничего, это только начало.
- А зачем тебе ещё волосья, у тебя их и так‑то девать некуда? - спросил Ваня.
- Как зачем! Ты что! Ты ещё скажи, зачем Перкуну пух да перья… Без пуха и перьев - он кто? Ощипанный петух, годится только в суп.
- Но, но! Я попрошу! - проснулся задремавший было Перкун.
- Так и домовик без волос. Вот я, хозяин, видел, когда ты дома волосья чесал, сколько волос на расческу повылазило. А каждый волосок - это денёк, вот и посчитай, сколько ты повычёсывал у себя деньков?! И это только за раз! На глазок, штук сорок - это точно. Теперь на сорок дней меньше будешь жить. И так каждый день - чешешься ты, чешешься, и дни свои вычёсываешь. Научно доказано. Почему домовики столько живут? Потому что никогда не расчёсываются.
- Дак ведь колтун в голове будет! У тебя колтун - я нащупал…
- А нехай. А чесаться нельзя!
Ваня искоса поглядел в новое старческое лицо Шишка, потом спросил:
- Это у меня такое лицо будет, когда я состарюсь?
- Такое, хозяин, такое, один к одному таким будешь в семьдесят годков.
- Страшно–о–е…
- Чего это страшное, - обиделся Шишок. - Лицо и лицо. Зеркала у нас нету?
Ваня покачал головой отрицательно и решился задать очень интересовавший его вопрос:
- Ты говорил, без лица сидел, пока я у бабани в избе не появился… А что у тебя вместо лица‑то было?
- Показать, что ли? - шёпотом спросил Шишок. Ваня глянул: пассажиры сидели к ним спинами.
- Покажи! - зашептал Ваня заворожённо.
- Только ты кулак в рот засунь.
- Зачем?
- Чтоб не заорать - высадят, а нам ещё ехать и ехать.
Ваня сунул в рот кулак, проснувшийся Перкун повернул к ним голову, без всякого выражения глядя холодным круглым глазом с громадным зрачком.
Шишок закрыл лицо волосатыми ладонями, отвёл их от лица - и Ваня увидел белое неоформившееся безносое тесто, с двумя щёлками вместо глаз, едва наметившейся выпуклостью вместо носа и безгубой дырой на месте рта. Кулак был засунут правильно: Ваня только замычал. Перкун же захлопал крыльями, но тоже ничего не вякнул, даже не закудахтал. Шишок вновь приложил ладони со скрюченными пальцами к лицу, надавил на него, убрал руки: и лицо состарившегося Вани выступило вновь.
- Вот то - было страшное, - назидательно сказал Шишок. - А это разве страшное? Лицо - оно и есть лицо.
За окнами автобуса бежали, кружась в одну сторону, леса. Всё новые и новые деревья появлялись обок дороги и молча отступали в сторону, давая место другим, берёзы сменяли липу, потом появлялись осины, километрами тянулся олешник, вдруг возникал тёмный еловый бор, сосны выбрасывали к небу свои длинно–игольчатые ветви. Лес, стоявший стеной, казался нескончаемым.
Автобус иногда останавливался - пассажиры выходили, входили новые, все с поклажей, платили за проезд шофёру и садились или ехали стоя. Шишок храпел, привалясь к Ваниному плечу, Перкун с любопытством глядел в окна, наконец, когда автобус в очередной раз остановился, водитель объявил:
- Кому Теряево? Выходи!
Глава 12. Теряево
Выскочили на дорогу, огляделись: это был пуп местности - бока земли отсюда округло понижались, лес отступил к краю видимости. И там, склоняясь к лесу, висело солнце. Шишок воздел руку, указывая на деревеньку, рассыпавшую дома в низине, и возвестил:
- Вот оно - Теряево! - Произнёс он это так, будто указывал по меньшей мере на Рим.
И, сорвавшись с места, столь стремительно помчался, перебирая своими коротенькими ножками в полосатых пижамных штанах, что Ваня с распустившим крылья, взлетающим и опускающимся Перкуном никак не могли его догнать. Дожидаясь их у крайних изб, Шишок полуприсел, махая бегущим рукой:
- Вы чего, каши мало ели? Я уж извёлся весь, вас ожидаючи. - И, так и не дождавшись, Шишок разогнулся и опять побежал вперёд, только балалайка подпрыгивала на спине.
Окончательно нагнали его в центре села, он неподвижно стоял возле ворот какой‑то избы и глядел вверх: на воротах сидела пушистая трёхцветная кошка и с равнодушным прищуром взирала на Шишка. Когда Ваня с Перкуном приблизились, он обернулся к ним и сказал:
- Нет, ну я не могу, вы посмотрите, как она глядит!
- Как? Просто глядит.
- Просто? Нет, она не просто глядит - она свысока глядит, она надменно глядит и презрительно глядит… У–у, прохвостка!
Вдруг глаза у Шишка загорелись красным огнём, и, подпрыгнув метра на полтора вверх, он схватил своими мягкими лапами не ожидавшую нападения кошку, так что та не успела и "мяу" сказать, и вцепился ей острыми зубами в трёхцветный бок. Кошка, мяргнув, как‑то умудрилась вырваться - и метнулась на ближайшее дерево, Шишок проворно полез за ней. Ваня с земли орал:
- Шишок, Шишок, что ты делаешь, оставь кошку в покое!
Но Шишок не слышал, нагнал, схватил и потащил ко рту - кошка истошно вопила… Сверху доносилось рычание, скрежет зубовный, и время от времени издавали жалобные звуки струны, задетые о ветки. Ваня в отчаянии взглянул на Перкуна:
- Перо, да скажи же ты ему!
- Сам скажи. Скажи: Шишок, хозяин зовёт!
- Шишок, хозяин зовёт! - крикнул Ваня и даже ногой топнул.