Всего за 249 руб. Купить полную версию
- Ну я же в детдоме жил, когда дедушка умер. Меня же не с кем было оставлять, когда папа работал.
- Давай сыграем, - предложил Кусков.
- Ага!
Колька помчался в другую комнату, но тут же вернулся.
- Там коробка запечатанная, - сказал, потупясь. - Только ты не сердись, Иванов. Она запечатанная.
- Тебе что, её не открыть? - не понял Кусков.
- Чего там открывать! Бумажку разорвал, и всё…
- Ну так открывай!
- Я хотел с Алёшей! - прошептал Колька.
Кусков положил руку на пуховый Колькин затылок. И мальчонка вдруг всхлипнул и, обхватив Кускова, прижался к нему.
- Ты чего? Ты чего это? - растерялся Лёшка.
- Это он из-за нас ушёл! - поднял к нему мокрый нос Колька. - Это он нас не хочет!
- Да что ты!
Лёшка совсем не знал, что ему делать, только гладил Кольку по спине, где острыми бугорками вздрагивали лопатки.
- Кто тебе сказал, что он тебя не хочет?
- Папа! Он ещё сказал вчера, что если так, то, конечно, мы уйдём! Потому что нельзя Алёше жизнь ломать! Насильно мил не будешь. А я уходить не хочу!
- Ну и живи! Кто тебя гонит? - говорил Лёшка. - Живи на здоровье! Теперь у тебя всё есть: и мама, и папа… Вот книжки, - он показал на свою библиотеку из двадцати книжек, где в основном были тоненькие "Самбо для всех" или "История дзюдо". - Ты читать умеешь?
- Не-а!
- Научишься - прочтёшь. Вот тут стол письменный! Где-то тут фломастеры были - бери, рисуй!
- Нет! - сказал решительно Колька. - Здесь ничего трогать нельзя. Алёша может обидеться!
- Да ты что! Он не жадный, ему не жалко!
- В том-то и дело, - всхлипнул Колька. - Я хочу с Алёшей! И с папой! И с мамой! Чтобы все были вместе: и папа, и мама, и Алёша! Чтобы всех было много: и мам, и пап, и сестрёнок, и братишек, и дедушек, и бабушек…
- Ну что ты зарядил! Лёша теперь занят! У него другая жизнь…
- Тогда мы уйдём! - упрямо повторил Колька.
- Никуда ты не уйдёшь! - обозлился Кусков. - "Уйдём"! Никуда вы не уйдёте! Сиди и пользуйся!
- Иванов! - закричал ему вслед Колька. - Ты чего обиделся? Иванов! Если Алёшу встретишь, пусть домой идёт! Я ему кахей подарю! Пускай скорее идёт, а то мама очень плачет и капли пьёт!
- Ну, видал? - спросил Штифт, потупясь, словно это он был виноват в том, что Колька теперь жил у Кусковых. - Плачет всю дорогу! Вчера ещё в окно взялся кричать: "Алёша! Алёша!", страдает! А может, слушай, ты это…
- Что! - закричал Кусков. - Что "это"!
- Ну это… Назад придёшь? А?
- Не для того я уходил! Ишь какой! Да у меня сейчас, может быть, только настоящая жизнь и начинается! А этот поплачет - перестанет, от слёз крепче спать будет! Буду я ещё на чьи-то сопли внимание обращать! - кричал Лёшка. - Да если хочешь знать, если бы я на соревнованиях был таким лопухом, как ты, и думал, что делаю кому-то больно, я бы никогда не стал чемпионом!
- Ну чё ты! Чё ты! - бормотал Штифт.
- Матери передай, что я уехал.
- Она спросит - куда?
- В экспедицию! В трудовые лагеря! В спортивные лагеря! В общем, пусть не ищет! Скажи: "Ваш бывший сын вам желает счастья!"
- Ну ты даёшь! - покачал головой Штифт.
- Вот так и передай!
- Ладно! - буркнул Штифт.
Лёшка остыл на улице и опять вспомнил, что не спросил у Штифта имени.
"Размазня несчастная! - подумал он о своём приятеле. - Нужно пойти к моей матери и сказать: "Не ищите сына, он больше к вам никогда не вернётся! Он вас презирает". А Штифт разведёт турусы на колёсах, вздыхать начнёт да краснеть! И получится, что вроде бы он за то, чтобы меня искали. Отец! - решил Лёшка. - Отец выручит. Так отбреет, что всякая охота пропадёт по милициям и моргам бегать".
И он пошёл к отцу в бар.
Глава восьмая
Хождение "в народ"
У отца в баре сидел тот худущий парень в свитере, который был в первый раз с Вадимом. Он был крепко пьян.
- А, - сказал худущий, - зародыш явился! Из молодых, да ранний!
- Заткнись, Сява! - одёрнул его отец. - Поговори, моментом отсюда вылетишь.
- Я не вылечу, я - корова!
- Вот и будешь летающая корова!
- Не-не-не, - пьяно протянул парень. - Вам тогда некого доить будет. Я вам нужен! Наш милый Вадик не любит чёрной работы! Чёрную работу должен делать Сява!
Лёшке было противно, что этот пьяный говорит так о Вадиме. Рядом с Вадимом и отец выглядел жалко, казался не таким уж красивым и богатым, а этот и вовсе в драном свитере, с испитым отёчным лицом.
- Поговори! Поговори! - сказал отец. - Тебе Вадим покажет, где раки зимуют.
- Мне? - засмеялся парень. - Мне никто ничего не покажет. А твой Вадим тем более! Интеллигенция тухлая! Он же всех дрейфит… Теперь вот зародыша этого испугался! Боится, что зародыш…
- Заткнись! - закричал отец и, выскочив из-за стойки, схватил Сяву за шиворот, но почему-то выталкивать из бара не стал, а несколько раз ударил его по лицу. И Сява вдруг пьяно заплакал.
Лёшка чуть в обморок не упал. Отец, такой сильный, бил этого противного, но слабого парня по лицу. Тренер всегда говорил, что поднять руку на того, кто слабее тебя, - этому нет названия, а драться можно, только защищая другого и если нет иного выхода. В самом крайнем случае.
- Папа! - закричал Кусков.
- Чего тебе? - Отец отпустил Сяву, и тот как мешок рухнул в кресло у столика.
"Как ты мог!" - чуть не сказал Лёшка. Отец больше ему не казался таким великолепным, как прежде. У него было хищное лицо, хитрые маленькие глаза и пухлые руки, покрытые рыжей шерстью. "Как это я не замечал, что у него такие отвратительные руки!" - подумал Лёшка.
- Чего тебе? - повторил отец. Он говорил это совершенно спокойно, словно ничего только что и не произошло. И поэтому Лёшка сказал другое:
- Ма… Мать если придёт, скажи, пусть меня не ищет, я в спортивно-трудовые лагеря уехал.
- Уже прибегала. - Отец поправил на руке золотой перстень с печаткой. - Я ей сказал, что нынешнюю ночь ты у меня был. Соку хочешь? - И отец протянул Лёшке стакан с его любимым апельсиновым, но мальчишка глянул на его веснушчатую короткопалую руку и сказал:
- Нет.
Сява вытирал пьяные слёзы. И Лёшке было противно, что взрослый мужик плачет, и одновременно жалко его.
Крепкая рука отодвинула Лёшку в сторону.
- Здравствуй, Ваня! - на стойку облокотился Вадим.
"Ну, сейчас он даст отцу! - подумал Лёшка. - Сейчас он ему покажет!"
- Привет! - ответил отец, и Кусков заметил, как забегали у него глаза.
"Ага! - подумал он злорадно. - Ты только и можешь, что пьяных бить, а вот Вадим тебе сейчас объяснит самому, где раки зимуют".
Но Вадим не обратил внимания на плачущего Сяву и всё тем же угрожающе-ласковым голосом спросил:
- А скажи мне, Ваня, как ты обошёлся с деньгами, что я тебе дал?
- За плёнку, что ли? - спросил отец. - Как велел, так и обошёлся.
- Именно?
- Мне кусок, ему кусок…
- Сява, - спросил Вадим, - сколько он тебе дал?
- Сто колов, - ответил тот.
- Ну вот! - закричал отец. - Всё по-честному.
- Тихо! Тихо! - сказал Вадим. - Лопнешь, борец за справедливость! Сява, исчезни.
Худущий Сява поднялся и поплёлся из бара.
- Звоню это я сегодня Айвазовскому в мастерские и спрашиваю, сколько ты ему передал. Он говорит - двести…
- Какие двести! - закричал отец. - Врёт! Триста!
Вадим вдруг схватил отца за запястье и пригнул его к самой стойке.
- Сейчас мы пойдём к нему вместе и спросим, сколько он получил.
Он повернулся, и Лёшка поразился тому, что у Вадима было такое же лицо, как у отца, когда он бил Сяву, - бледное и злое.
Художник наткнулся на испуганный Алькин взгляд. Вздрогнул и отпустил руку бармена.
- Совсем с вами человеческий облик потеряешь… - пробормотал он. - В общем, так. Идём в мастерские - сам отдашь Айвазовскому что должен.
"А мне что делать?" - хотел спросить Лёшка, но не решился - ещё скажут под горячую руку: "Катись отсюда!" - и вся замечательная жизнь, которая ещё не успела начаться, сразу кончится.
Поскольку Кусков-старший схватил табличку "Закрыто", Лёшка вместе со всеми двинулся к выходу.
Всю дорогу они молчали. Правда, идти было совсем недалеко. Вадим шёл, глубоко засунув руки в карманы брюк, отец, как под конвоем, вышагивал впереди, то и дело оглядываясь на художника. Лёшка еле поспевал за ними.
Скоро отец нырнул в щель высоких чёрных ворот, а Вадим и Лёшка уселись на скамеечке в сквере у памятника Пушкину.
Бронзовый поэт стоял совсем близко, на гранитном пьедестале, и над его головой и за откинутой рукой проплывали маленькие пушистые облачка, словно Александр Сергеевич играл в снежинки.
Лёшка глянул искоса на Вадима. Художник сидел, низко надвинув на лоб спортивную кепочку, и кусал губы.
"Вот он погорячился, и теперь ему стыдно!" - решил Кусков. И вдруг совсем некстати ему вспомнился тренер, сенсей - учитель, как на японский манер звали его ребята из команды. "Он бы сразу за Сяву вступился, - подумал Лёшка. - Но ведь Сява был пьяный и сам приставал! Ну и что! Бить-то зачем? Наверно, Вадим просто ничего не видел!" - успокоил себя Кусков.
- Вадик! - вдруг услышал он прокуренный голос. - Вадик Кирсанов? Я не ошибся?
Маленький человечек (даже не верилось, что такой громкий хриплый бас может в нём помещаться) протягивал руки к Вадиму.
- Здравствуйте, Николай Александрович, - встал Вадим.
- Узнал! Узнал! - растроганно хрипел человечек. - Не забыл учителя.