Всего за 249 руб. Купить полную версию
Да! Это была она. Лёшка узнал деревья, узнал богинь с крыльями! Теперь картина находилась прямо перед ним, и он увидел, что она очень старая, тёмная, вся в трещинах.
Иностранцы ахали, смотрели на полотно в кулачок. Один что-то сказал и с сомнением покачал головой. Вадим махнул рукой, что-то ответил и перевернул холст. На холсте был большой чернильный штамп: "Разрешено для вывоза".
Тут иностранцы стали пожимать художнику руки, говорить "О! О!..", чокаться бокалами, которые звенели как колокольчики. Один достал длинный блокнот, что-то в нём черкнул, вырвал листок и подал Вадиму. Тот небрежно сунул зелёную бумажку в карман. У художника был очень расстроенный вид. Когда он увязывал картину, то даже погладил по раме рукой.
- Вот гады! - прошептал Лёшка. - Вадим коллекцию продаёт. Денег, наверно, нет. А эти сразу как вороны слетелись! И как это пограничники разрешают вывозить такие старые произведения искусства? Такая ценная картина, а они сразу штамп ба-бах…
Вадим обернулся, увидел Лёшку и так резко захлопнул дверь, что посуда зазвенела в буфете. "Психует, что картину продал!" - решил Кусков и не обиделся.
Когда Вадим проводил гостей, он совсем не казался расстроенным и даже напевал, намазывая масло на поджаристые гренки.
- Сколько эта картина стоила? - спросил, как бы между прочим, Лёшка.
И опять глянул Вадим на мальчишку тем тяжёлым взглядом, которым смотрел на него тогда, в баре, где Кусков свалился ему на спину.
- Зачем тебе? - спросил он.
- Вы не расстраивайтесь! - сказал Лёшка. - Вот я стану барменом, заработаю кучу денег, и мы выкупим эту картину обратно. Вы не расстраивайтесь!
Что-то дрогнуло в твердокаменном лице Вадима. Может, на сотую долю секунды потеплели глаза или разгладилась морщина над переносицей… Он внимательно посмотрел на Лёшку, словно только что увидел, и тут же строго сказал:
- Выкинь из головы!
- Что, её нельзя назад купить?
- Я сказал - забудь, не стоит она того.
"Это он от гордости так говорит, - подумал Лёшка. - В лепёшку разобьюсь, а постараюсь выкупить её, вот как только её разыскать?"
- Это искусствоведы были? - спросил он, пытаясь выведать, куда могла попасть эта картина.
- Ты что, ненормальный?
- Но они же на полотно в кулачок смотрели.
- А… - зло улыбнулся художник. - Должен тебе заметить, что большинство из тех, что на картины в кулачок смотрят, ничего в живописи не смыслят…
"Это он на иностранцев злится, - подумал Лёшка, - потому что картину жалко".
- Они вроде тебя: сразу "сколько стоит?", - говорил Вадим. - Но ты - мальчишка, а им непростительно… Сколько стоит? Много стоит! Они думают - чем дороже, тем лучше! Ну что ж, спрос определяет предложение! Так, что ли? Получайте, дорогие ценители, по самой высшей цене! - Художник засмеялся.
Потом резко оборвал смех и стал смотреть прямо перед собой, в стол.
- Сколько стоит… - сказал он. - Много стоит. На эти деньги проклятые всё обменялось - способности, мечты!
Лёшка не понимал, о чём это он, но слушал внимательно и старался запомнить, чтобы потом понять.
- Когда настоящее произведение искусства - тогда всё меняется, настоящий художник - человек светлый! Теперь таких и нет, сейчас всё больше мастеровые, а раньше были мастера… Мудрецы. Они не думали, сколько это будет стоить… Был такой художник Рембрандт. Слыхал?
- Не-а! - сознался Лёшка.
- Тоже всё собирал, собирал… А потом разорился. И когда пришли описывать его имущество и всё забрали, он не расстраивался: "Забирайте эти золотые вещи, я запомнил их блеск…" Потому что был мастер! А я один раз двести рублей потерял - неделю расстраивался! Поэтому я то, что я есть!
Кусков ничего не понял, но ему стало так жаль Вадима, что скажи сейчас кто-нибудь: Кусков, прыгни в огонь, чтобы этот человек был счастлив, - и Лёшка сиганул бы в любое пламя.
- Ладно, - сказал Вадим, вставая, - разговорились! Идём! У нас с тобою сегодня много дел.
Глава седьмая
Дел различных суета
Первое дело, которое нужно было выполнить Лёшке, - поговорить с матерью или хотя бы оставить ей записку, если матери не окажется дома. Без разговора с матерью Вадим не желал иметь с Кусковым никакого дела. Он так и сказал: "Без этого наши отношения невозможны. Я не хочу, чтобы тебя разыскивала в моей квартире милиция". И мальчишка волей-неволей отправился к себе домой для серьёзного разговора.
Странно ему было идти по своей улице. Словно это был не он, Лёшка Кусков, а какой-то другой человек, который видел свою улицу издалека…
Он прошёл мимо школы, где последнюю неделю перед каникулами шли занятия. Он заглянул в окна первого этажа: у третьеклассников было торжественно от белых передников и новеньких красных галстуков, недавно - двадцать второго апреля - их приняли в пионеры.
Лёшке стало неожиданно грустно оттого, что он больше никогда не придёт в эту школу.
Он вспомнил педсоветы, двойки, контрольные и с облегчением сказал себе, что теперь всё это позади. Но настроение почему-то не поправилось.
Он зашёл к Штифту. Штифт варил обед и тренькал на гитаре.
- Во! - сказал он, пожимая приятелю руку. - Мамаша гитару приволокла, говорит - премию дали. Видал? Я не так гитаре радуюсь, а что не пропила премию-то. Видал?
- А чего ты не в школе?
- Я с физкультуры отпросился: мол, живот болит. Охота на гитаре играть. Во, уже получается…
Штифт закатил глаза под лоб и забряцал по всем струнам:
По тундре, по железной дороге,
Где мчится поезд Воркута - Ленинград…
- Вот тут у меня переход не получается…
- Как там? - спросил Лёшка.
- Да! - Штифт махнул рукой. - Мамаша плачет, а этот переехал! Вчера у вас ночевали…
- Так! - Кускову захотелось что-нибудь разбить или поломать. - Теперь всё ясно. Я дал ей время подумать, а теперь…
- Да погоди, погоди… - говорил Штифт.
- Чего годить! Сейчас соберу вещи, и всё!
Кусков выскочил на лестницу, взбежал к себе на пятый этаж. Дверь, к его удивлению, оказалась незапертой. Навстречу ему выскочил мальчишка лет пяти.
- Ты кто? - спросил он, насупив белёсые, как у Алёшки, брови.
- А ты кто? Что ты тут делаешь? - опешил Кусков и догадался, что это тот самый сынишка Ивана Ивановича, которому нужна мать.
- Я - Колька, - сказал мальчишка. - А ты Алёша? - И такая радость и надежда полыхнули в его голубых глазах, что вся Лёшкина злость прошла.
- Не! - пробормотал он. - Не… Я это… Я из школы. Пришёл узнать, почему он школу мотает.
- Не Алёша, - поник мальчишка. - А я думал - Алёша.
Он, понурив голову, поплёлся в комнату, Кусков двинулся за ним.
- Нету Алёши, - с тяжёлым вздохом сказал Колька. - И где он - никто не знает. Папа поехал в милицию заявлять, а мама в морг, где покойники лежат. Она плачет всё время.
Кусков увидел, что в комнате у матери постель не смята, - значит, спать не ложилась, зато здесь на его диване валялась Колькина одежонка.
"Ну вот, - подумал Лёшка. - Не пустует моё место. Нечего мне тут делать". Но странное дело: не было у него злости на этого малыша, да и о матери он думал как-то иначе, чем вчера, так и стояло перед ним её плачущее лицо.
- В морг поехала! - усмехнулся он.
- Ага! - кивнул мальчишка. - А меня тут оставили. Если, мол, Алёша жив и придёт, его надо покормить. Вот я сижу, жду, обед грею.
- Спички детям не игрушка!
- Я всегда сам разогреваю! - сказал Колька. - Я не спичками, а электрозажигалкой. Она как пистолет: ты-дых - и загорелась.
- Где ж ты научился? - спросил Лёшка. Раньше он никогда с такими малявками и не разговаривал.
- Чему война не научит, - по-стариковски вздохнул Колька.
- Кто так говорит?
- Не говорит, а говорил, - опустил голову Колька. - Дедушка мой говорил, у него потом осколок стронулся…
- Куда стронулся? - спросил Лёшка и вспомнил тот чугунок, что бабушка подняла.
- "Куда"… В сердце, куда же ещё! Тебя как зовут?
- Иванов, - торопливо ответил Лёшка.
- Ты есть будешь? Папа целую кастрюлю щей наварил.
- Он у тебя и щи варить умеет? - зло усмехнулся Алёшка.
- Он всё умеет, - гордо ответил Колька. - И шить, и стирать, и полы мыть… Он же моряк!
"Какой он моряк!" - чуть было не сказал Лёшка, но глянул на жиденькие плечишки и пушистый Колькин затылок и не сказал.
Мальчишка, натужившись, снял с плиты кастрюлю, перетащил её на стол, поставил тарелку.
Высунув от усердия язык, отрезал большой ломоть хлеба.
- Садись, ешь, - позвал он Лёшку.
- Да я не хочу!
- Ну вот! Хлеб уже отрезанный, а ты отказываешься, так нельзя, раз хлеб уже отрезали… Я тебе уже всё налил… Садись! Несолёно? - спросил Колька. - Папа всегда посолить забывает.
Он взял щепотью соль и потрусил её над Алёшкиной тарелкой. Кусков подивился, какие у него маленькие пальцы.
- Ты не бойся! - перехватил его взгляд Колька. - Я руки мыл.
- Слушай… - Лёшке кусок был поперёк горла. - Ты всегда такой был?
- Какой?
"Как старичок", - чуть было не сказал Кусков, но осёкся.
- А игрушки у тебя есть?
- Ого! Ещё как есть! - просиял Колька. - Целый чемодан! Мало что чемодан! Мне в детдоме кахей подарили!
- Что?
- Кахей! Настольный!
- Не кахей, а хоккей! - поправил Лёшка. - В каком это детдоме?