Алмазов Борис Александрович - Считаю до трёх! стр 8.

Он пытался обнять Вадима, но это было невозможно, потому что Кирсанов был вдвое выше и шире Николая Александровича.

- Неужели я не изменился?

- Не буду вас обманывать! - сказал Вадим, улыбаясь той улыбкой, которую он надевал, как шляпу. - Не буду обманывать: некоторые изменения есть… Я вас недавно по телевидению видел. Когда вам поляки за реставрацию алтаря медаль вручили.

- А! Мне говорили, что это транслировали! Мы, знаешь, не думали, не гадали, а они нам хлоп - награды… Там такая была интересная работа… А это кто? Никак сынок? - Человечек повернулся к Лёшке. - Похож! Похож! Совершенно одинаковое выражение лица! Подбородки волевые! Воители да и только! Глаза! Стальные глаза! Так? - засмеялся человечек.

"Сейчас возьмёт и скажет: да, это мой сын!" - подумал с надеждой Лёшка.

- Это мой племянник, - сказал Вадим.

- Нашёл? - закричал человечек. - Нашёл! Ну ты молодец! Нашёл-таки родственников. Умница. Я помню, как вы в художественной школе маленькие совсем были, после войны, почти все сироты. Придёшь на живопись, а вы глазёнки уставите и спрашиваете: "А вы не мой папа?" Какая тут живопись!

Николай Александрович вдруг достал платок и громко высморкался.

- Нервы, нервы… - прошептал Николай Александрович. - А ты был такой упрямый! Всё сам, всё один! Все родственников ищут, письма пишут, а ты, помню, заявил: "Раз меня никто не ищет, значит, я никому не нужен! И я никого искать не буду!" А всё-таки стал искать?

- Жизнь, - засмеялся Вадим, - часто вынуждает нас ко многим добровольным действиям.

- Вот именно, - захохотал Николай Александрович. - Вот именно. А чем занимаешься? Реставрацию бросил? Пишешь? Выставляешься?

- Понемногу, - сказал Вадим.

- Реставрацию бросил зря! - тряхнул головой старик. - Зря! Ты у меня был самым, что называется, схватчивым! Прямо на лету всё перенимал! Как ты тогда Рембрандта скопировал! Это в четырнадцать лет! А! - Он по-птичьи завертел головой. - До сих пор горжусь! Горжусь. Значит, бросил реставрацию? Ай-ай-ай… Стой! Идём ко мне! Идём! Может, сердце-то взыграет, потянет к старому?!

Как ни упирался Вадим, Николай Александрович не давал ему опомниться.

- Я учитель! Меня нужно слушаться! Накажу! В угол поставлю! - кричал он, заталкивая их в какую-то тёмную проходную, потом в раздевалку, где нарядил их в белые халаты.

- За мной! - И они шагнули в огромную комнату, где на длинных столах лежали ярко освещённые чёрные доски в белых наклейках.

- Вот! - сказал он. - Контролечки снимем. У меня предчувствие, у меня предчувствие, что это не позднее пятнадцатого века!

Лёшка никогда такого не видел. Здесь пахло химикатами, как в больнице. В огромном зале были собраны какие-то странные вещи. В основном совершенно чёрные доски и потрескавшиеся, облупленные картины.

Человек в халате, с лупой в глазу, как у часовщика, макал тоненькую кисточку в пузырёк и подклеивал чешуйки краски на картине. Он работал осторожно и медленно, как хирург, сходство дополнялось марлевой повязкой на лице.

- Почему в мастерской посторонние! - закричал вдруг Николай Александрович. В дальнем углу мастерской, где была дверь с надписью: "Фотолаборатория", Лёшка увидел отца. Он разговаривал с парнем. - Сколько раз! - закричал, покрываясь красными пятнами, Николай Александрович. - Сколько раз говорить вам, Ованес, чтобы вы все необходимые вещи получали сами, вне стен мастерской. Чёрт знает что такое! Проходной двор какой-то, а не реставрационные мастерские. Немедленно выйдите.

- Но ведь вы тоже с гостями! - буркнул Ованес.

Николай Александрович выпучил от растерянности глаза.

- Совершенно не могу наладить дисциплину, - сказал он Вадиму, держась за сердце. - Просто ужас какой-то. Я им говорил, что я не начальник. Нет! Назначили начальником мастерских! Ты понимаешь! Стали работы пропадать! Немыслимо, но факт!

Он сел, тяжело отдуваясь.

Человек в марлевой повязке молча подошёл к холодильнику. Достал минеральную воду, налил стакан и подал Николаю Александровичу.

- Спасибо, - сказал тот и жадно выпил воду.

- Вы хотели контрольки снимать, - сказал человек в маске.

- Да! Да! Вот именно. Нервы! Нервы! И склероз крепчает. А может, ты?

- Давайте, - сказал Вадим. - Давненько не брал я шашек в руки.

- Хе-хе-хе… - засмеялся реставратор. - Как там Чичиков говорил: "Знаем мы, как вы плохо играете!"

- Это Ноздрёв говорил, - поправил его Вадим. Они склонились над чёрной доской и принялись колдовать. Лёшка рассматривал зал. Посреди него стоял бронзовый Пётр I - его ботфорты были ростом с Кускова. В зале был полумрак. Сильные лампы светили только на работы, что лежали на столах. Над ними склонялись люди в халатах. Сейчас они один за другим откладывали скальпели, тампоны, кисти, убирали лупы и вставали за спиной Николая Александровича и Вадима.

- Увы! - сказал Николай Александрович. - Увы! - повторил он, когда отклеили белую полоску ещё от одной доски. И человек пять сотрудников за его спиной тоже разочарованно вздохнули.

- Ага! - вдруг закричал он. Лёшка вытянул голову вместе со всеми. Он увидел, что на чёрной доске, словно в окошке, светится ярко-алый квадратик.

- Давай второй!

Вадим снял пинцетом вторую тряпочку. И оттуда словно брызнул ярко-голубой цвет.

- Есть.

Сотрудники возбуждённо заговорили, склонились над этими двумя окошечками.

- Не позднее пятнадцатого! Не позднее! - кричал старый реставратор.

"Что "пятнадцатого"? - подумал Лёшка. - Века? Этой иконе? Полтыщи лет?"

- Это что же, - спросил он, когда они вышли в проходную, - этой иконе пятьсот лет?

- А ты как думал! - хлопнул его по плечу Николай Александрович. - Считай, на поколение двадцать пять лет. Итого двадцать поколений назад. Твой "пра" двадцать раз дедушка мог видеть эту икону. А может, он её и написал?

- Вот это да! - сказал Лёшка. - А сколько она может стоить?

- Нисколько! - насупился старый реставратор. - Она не имеет цены. - И, взглянув на Лёшку с сожалением, сказал: - Вырастешь - поймёшь. Вадик! - повернулся он к Вадиму. - Иди ко мне в экспедицию. Это целый роман. Мальчишка зимой вышел к скиту. Заблудился. Там поразительные вещи: иконы, книги, костюмы… Осколок Петровской Руси! А?

- И с тех пор нетронутый стоит? - удивился Вадим.

- Представь себе! Там, видишь ли, проникнуть можно только по единственной тропе. Без карты по этой тропе не пройти! А карта существует в единственном числе! У меня!

- А карта откуда? - полюбопытствовал Вадим.

- Местный один составил. Только он дорогу и знает! Ну, каково?

- Заманчиво, - улыбнулся Вадим.

- Поехали! - уговаривал его реставратор. - Это же впечатлений на всю жизнь!

- Да я на этюды собрался!

- Не говори "нет"! Это же можно совместить! Экспедиция и этюды - прелестно! Мне художник до зарезу нужен. Ты подумай!

- Хорошо! - сказал Вадим.

Они обменялись телефонами.

- Я жду твоего звонка! - кричал им вслед реставратор.

- Хорошо! Обязательно! - говорил Вадим.

А Кусков думал: "Дураки! Иконы, книги! Там же наверняка золото есть! Там, наверно, всякие сокровища! А если нет, эти старинные иконы, наверно, миллион стоят! Мне бы такую карту!"

Отец ждал их у памятника Пушкину.

- Ну! - спросил Вадим, опять становясь прежним - суровым и немногословным.

- Тоже мне! - прошипел отец. - "Немедленно вон!" Тоже мне академик! У самого ботинёшки скороходовские за одиннадцать рублей!

- Ваня! - сказал Вадим тихо, но у Лёшки от его голоса мороз продрал по коже. - Это мой учитель!

И он посмотрел сквозь отца, точно это было пустое место.

Глава девятая
"Пахнет сеном над лугами…"

- "Песней душу веселя…" - бормотал Вадим, макая кисточку в банку с грязной водой. Он совсем забыл, что за спиной у него стоит, вернее, сидит на свежей траве Лёшка. Вадим тут, в деревне, вёл себя совсем не так, как в городе. У него и лицо стало другим, - может быть, потому, что он снял свои дымчатые очки?

"Почему вы теперь очки не носите?" - не утерпел вчера Кусков.

"А? - вздрогнул Вадим. - Чтобы себя не обкрадывать. Чтобы цвет видеть! Понимаешь, цвет!"

Два дня они ходили по мокрым заболоченным полям, по влажным бороздам: их тянули трактора. Лёшка уже тысячу раз пожалел, что поехал с художником. Хотя что ему было в городе делать?

"Ничего, ничего, пусть мать по милициям побегает! - злорадно думал он. - Вот вернёмся отсюда…" Но что будет, когда они с Вадимом вернутся с этюдов, Лёшка не знал и старался об этом не думать…

Пока приходилось сидеть у Вадима за спиной, бегать к ручью менять воду в банке и смотреть, как на листе бумаги, приколотом к внутренней стороне этюдика, вырисовывается яркая, словно свежевымытая, деревня, высокие берёзы с вороньими гнёздами, развалины кирпичной конюшни, трактора и бульдозеры неподалёку от крайней избы.

- "Пахнет сеном над лугами…" - в сотый раз повторял себе под нос художник. Лёшка был готов выть от этого "сена" и "лугов". Никогда он не думал, что на рисование какой-то паршивой картинки, про которую сам Вадим говорил, что это ещё только подготовительный набросок, этюд, а до картины ещё далеко, - так вот на этот этюд уходит не меньше двух часов… И главное, Вадим словно не замечал, как бессмысленно тратит время. Нарисует, поморщится и сомнёт! Старался, старался, а потом сам же всё рвёт или мнёт! И такой злющий делается. Потом повалится на спину, глядит в небо и губами шевелит…