2
Закончив поливать капусту, Никон вопросительно посмотрел на мать. Она уже прополола морковную грядку и мыла руки водой, оставшейся в ведре.
- Ну, иди уж, иди, - улыбнулась она. - Беги, куда хочется… Хорошо сегодня поработали, и отдохнуть не грех.
- Я недалеко. К Кестюку.
- Только, смотри, не до темна…
- Ладно!
Никон вбежал в избу и схватил оставленное Акулиной Мусимовной письмо. Хотел было сунуть его в кармашек своих тренировочных, но конверт не влезал. Начал свертывать трубочкой, но, вспомнив наказ соседки беречь письмо, раздумал. Взял с полки журнал "Здоровье", вложил в него конверт и выбежал на улицу.
Кестюк во дворе под навесом что-то пилил. Рядом, на бревне, лежала раскрытая книга.
- Здравствуй, - встретил он Никона и вытер пот со лба. - Жарко сегодня что-то… Вот решил книжную полку сделать, как у тебя.
- Кестюк, - сказал Никон почти шепотом, - брось-ка ты свою ножовку…
- Что? В журнале что-нибудь интересное?
- Не-ет, не это… Я… совсем другое…
- Да что ты мямлишь?! - не выдержал Кестюк.
- Да просто пришел посоветоваться…
- Ну и говори! Нечего тянуть.
- Понимаешь, какое дело… - Никон вытащил конверт. - Знаешь, откуда это письмо? Гляди, марки какие наклеены. А на штемпеле написано: "Люблин"!
- Люблин?! - Кестюк разинул рот, что-то припоминая. - Так это из Польши?
Он повесил ножовку на гвоздь, сложил доски и, подбежав к колодцу, ополоснул из ведра руки.
- А ну-ка дай посмотрю, что там… А чего конверт-то такой большой?
Никон рассказал, как попало к нему письмо, и Кестюк, осторожно взяв в руки потрепанный, пожелтевший листок, тоже заволновался.
- Так это же чуваш писал! - воскликнул он.
- Какой ты догадливый! - поддел его Никон. - Ясно, что чуваш, раз написано по-чувашски.
- Но как попал в Польшу этот листок? - удивился Кестюк.
- Не знаю…
Они долго сидели на скамейке под старой липой, что росла у ворот дома.
- Ну, прочитай-ка теперь заново, - сказал Никон, когда все было готово.
Кестюк откашлялся и громко прочитал:
Дорогой отец!
Если я из сегодняшнего боя не выйду живым, знай: твой сын воевал с фашистами до последнего патрона. В такой для меня трудный час еще сильней понял, как дорога Родина.
А. Мусимов. 12.VII.1943 г.
Несколько минут друзья просидели молча, потрясенные силой этих слов, нацарапанных карандашом на клочке бумаги. Кестюку вспомнился кинофильм, в котором воевали с фашистами советские и польские партизаны. Никон же вспомнил рассказ дяди, как он в последнем для него бою был ранен, потерял руку.
- Я все думаю: а не мог этот А. Мусимов остаться в живых?.. Ну, который это написал? - неуверенно произнес Никон.
Кестюк покачал головой.
- Нет. Если бы у него была надежда остаться в живых, он бы не стал писать такие слова… Да и сам подумай: разве дошло бы до нас письмо живого человека через столько лет?!
Никон все вертел в руках послание неизвестного героя, потом присел у скамейки на корточки и заглянул в глаза другу.
- Кестюк, посмотри-ка вот сюда… Что это, по-твоему?
Кестюк еще дома, при Акулине Мусимовне, обратил внимание на круглую дырку в уголке пожелтевшего листка, но потом подумал, что она образовалась от неосторожного обращения с письмом, и тут же забыл о ней. Теперь он еще раз внимательно всмотрелся в это место и разглядел коричневатый кружок вокруг дырочки. Словно бы опалена…
- Неужели от пули?..
- Мне тоже показалось. Ну, а если письмо лежало в нагрудном кармане, то ясно, что случилось…
- Тут, в письме, наверняка сказано, где нашли этот листок.
- Но мы же не знаем по-польски, - Никон замолк и вдруг выпалил: - Надо выучить польский язык!
- Верно, - неожиданно быстро согласился с ним Кестюк. - Найдем польско-русский словарь и начнем переводить письмо. Ну, а уж с русского на чувашский - и без словаря справимся.
- А где можно достать польско-русский словарь?
- В городскую библиотеку поедем. Там все есть.
На том и порешили. В город поедут завтра же. Пока не переведут письмо, другим ребятам ни слова, потому что толку от них во время перевода не будет, а шум да крик в таком деле не подмога.
Никон вернулся домой со своим конвертом, а листок с восстановленным текстом Кестюк оставил у себя.
3
Они растерянно переглянулись, когда оказалось, что словари на дом не выдают. Девушка-библиотекарь посоветовала им посидеть в читальном зале. Друзья нашли свободное место за столом у окна и приготовились к переводу: Никон вынул из своей книжки письмо и чистую тетрадь, а Кестюк открыл словарь.
- У-у, да тут двадцать пять тысяч слов! - прошептал он.
Принялись за дело. По порядку начали искать в словаре слова из письма. Многие из них имели по нескольку значений, приходилось догадываться… Шепотом спорили друг с другом. И когда парень, сидящий за соседним столом, закрыв книгу толщиной с добрую буханку хлеба, позвал своего товарища на обед, Кестюк не поверил своим ушам.
- Сколько же мы тут сидим?
- Все равно рано еще, - ответил Кестюк.
Снова перечитали только что переведенный аккуратно переписанный текст: "Дорогой А. Мусимов! Мы пишем к вам из Польской Народной Республики, из Люблинского воеводства. Вы нас не знаете, мы тоже не знаем вас…"
В читальном зале осталось всего несколько человек. Кестюк вышел в коридор посмотреть на часы.
- Без десяти час, - сообщил он, вернувшись. - Скоро и библиотекари уйдут на обед, останется одна дежурная.
Им давно уже было пора поесть. Но и от словаря не хотелось отрываться, и сбегать за пирожками нельзя - денег только на обратную дорогу. Кестюк потоптался возле стола и сел рядом, пробормотав:
- Чего же это я деньги-то у папы не попросил - хоть на пирожки… Сегодня уж как-нибудь без обеда обойдемся, ладно?
Никон молча кивнул. И они снова взялись за словарь. Неизвестно, сколько еще времени пролетело, как вдруг Никон, словно оправдываясь, прошептал:
- Мама, наверно, скоро с работы вернется. Посмотрит - и поесть нечего…
- Тогда, может, хватит на сегодня?
- Мало, конечно, успели… Да больно уж трудно!
А перевели они "после обеда" всего три предложения: "Мы живем в тридцати километрах от Люблина. Наш хутор называется Констанцина. Учимся мы в школе, которая в трех километрах…"
Друзья сдали словарь библиотекарю и вышли на улицу. Солнце прямо-таки ослепило их уставшие глаза. Казалось, даже темно-зеленые липы, растущие вдоль улицы ровными рядами, и те излучали нестерпимо яркий свет. Поливальная машина, стоявшая на обочине, вдруг тронулась с места и накрыла Кестюка с Никоном облаком водяной пыли. Никон повернулся к машине спиной, прижав к груди книжку с конвертом и тетрадь.
В троллейбусе Никон тронул Кестюка за рукав.
- Нам надо зайти к Акулине Мусимовне.
- Прочитать ей начало письма?
- Ага. И вообще… Там же подписано: "А. Мусимов".
- Сам же сказал, что ее брат умер?
- Все равно. Надо узнать, как его звали. Надо же - до сих пор не додумались!
- Ты же говорил, что он в Польше не был. На Черном море служил.
- А вдруг был? Попросим Акулину Мусимовну рассказать все-все, что она помнит о брате.
Но старушка ничего нового не добавила к тому, что они уже знали. Брат ни разу не говорил о том, что был в Польше. И имя его не подходит к подписи на бумажке - его звали Василий Мусимович… Акулина Мусимовна показала им и фотографию брата. Тот и вправду был в морской форме - тельняшка, бушлат, бескозырка…
Начало письма, переведенное ребятами, старушка выслушала очень внимательно и засуетилась, забегала, собирая на стол угощение, силком усадила их за стол. И все приговаривала:
- Дай вам бог, сыночки, сил довести дело до конца! Чует мое сердце: это письмо для кого-то очень нужное.
- Переведем, Акулина Мусимовна! И все вам прочитаем! Обязательно!
Три дня подряд с самого утра ездили Кестюк и Никон в город, три дня до вечера сидели в библиотеке, но перевод продвигался туго. На четвертый день их встретил на улице Ильдер и предложил пойти на кордон за орехами. Но они, отнекиваясь, заторопились к остановке. Ильдер не отставал, вприпрыжку бежал за ними и взахлеб рассказывал, как в очередной раз смешно перепутали близнецов Гену и Геру. Кестюк и Никон отводили от него глаза и смотрели по сторонам, а когда подошел автобус, без очереди нырнули в салон. Ильдер так и остался стоять с открытым ртом. Удивленный и расстроенный, он целый день бродил по поселку один, а под вечер не выдержал - заявился к Кестюку домой. Тот, увидев Ильдера, торопливо сунул в стол тетрадь, которую только что читал, старательно шевеля губами.
- Значит, я больше тебе не друг? - Губы у Ильдера дрожали от обиды.
- Почему же? Друг…
- Тогда почему все время избегаешь меня?
- С чего взял? - сделал удивленное лицо Кестюк.
- Выходит, с Никоном подружился?
- А что? Он неплохой парень…
- Ну что ты в нем только нашел! - скривил губы Ильдер.
Кестюк знает, что переговорить-переспорить Ильдера невозможно. Он заглянул другу в глаза и положил ему руку на плечо.
- Ильдер, ты по-прежнему мой первый товарищ. Наступит срок - я сам к тебе приду. А пока походи с ребятами за орехами без меня.