*
Ассистент Кароль Пацула дежурил у постели Марека и ждал его пробуждения, о котором должен был сразу же уведомить шефа и Ирену. Пацула чувствовал себя не в своей тарелке: он был одет в какой-то допотопный наряд - льняную рубашку, голубую жилетку и такие же джинсы.
- Надевай, надевай быстрее, - торопила Ирена. - Проснувшись, Марек не должен увидеть ничего непонятного. Это могло бы вызвать шок.
- Как они могли в таком ходить! - удивлялся Пацула. - Ведь это ужасно!
- Ходили вот... А в средневековье вообще носили металлические кольчуги...
Кароль не был уверен в том, что не предпочел бы кольчугу этому материалу, который все больше казался ему жестким, неэлегантным и неприятным.
- Бедные люди, - кряхтел он. - По сколько дней они носили на себе вот такое, не меняя?
- Не знаю. Может, неделю, может, две. Рубашки-то, наверно, меняли чаще.
- Я решительно предпочитаю одежду одноразового употребления.
- Вот уж бы напугал ребенка! Он вообще не видел такой одежды! Принял бы тебя за призрак в этих твоих оранжевых куртках в желтую и фиолетовую крапинку! Ведь такую одежду носят только последние тридцать лет.
- Ну да, маскарад, конечно, необходим. Но ты не могла выбрать что-нибудь поудобнее и покрасивее?
- На складе костюмов я получила именно этот. Машина, которая выдает, сообщила, что такая одежда - самая правдоподобная. Не нуди! Нам уже и так хватает забот с оборудованием комнаты!
Ассистент Пацула чувствовал себя кошмарно. Он любил элегантно одеться, а голубое тряпьё, как ему казалось, было особенно не к лицу, явно его старило. Как они могли такое носить!.. А ботинки! О, у них был каблук в три сантиметра и кожаный, добротный верх - истинные подковы!
Итак, измученный Кароль Пацула сидел и зорко вглядывался в лицо спящего мальчика, который, впрочем, выглядел обычно. Гораздо обычнее своего окружения.
Огромная металлическая кровать, ночной столик с деревянной столешницей, на нем архаичный термометр, ночничок с электрической лампочкой! Ба! Даже с потолка свисала электрическая лампочка! Обе с великим трудом были одолжены в музее.
Марек повернулся на другой бок и что-то пробормотал во сне, потом нервно дернулся, открыл глаза и широко-широко зевнул.
Кароль незаметно включил аппарат связи и шепнул:
- Проснулся!
- Простите, что зеваю, - сказал Марек, - но я спал, наверно, сто лет.
- Ну, не совсем, - довольно неискренне ответил Кароль. - Хотя что-то около этого...
- Какой сегодня день?
- Понедельник.
- Ну, не так уж и долго. Два дня. Извините, вы тут врач?
- Не вполне.
В дверях появились Зборовский и Ирена.
- Отлично, Марек, ты замечательно выглядишь!
- Я вас, кажется, знаю, доктор.
- Мы виделись во время операции. Ты спрашивал меня про матч.
- Ах, да, припоминаю. Правда же, доктор, они страшно опозорились?
- Да... пожалуй, да... Хотя, честно говоря, такой позор мне не представляется чем-то очень важным.
- Но ведь это полное поражение, полное! Конец света! Они летят в самый низ таблицы розыгрыша. Доктор Земба абсолютно со мной согласен.
- А как ты себя чувствуешь?
- Отлично. Мне уже можно есть? Я проснулся очень голодный.
- Да, да. Сейчас получишь еду.
- А мой папа знает, что все в порядке?
- Да, да.
- Доктор, скажите мне честно: он очень волновался?
- Очень. Он был страшно встревожен, страшно!
- Ну и совершенно напрасно. Теперь уже все будет хорошо, правда?
- Да. Теперь у тебя впереди долгая жизнь. Но пока надо еще полежать, поспать, отдохнуть.
- А можно мне что-нибудь почитать? Какие-нибудь газеты, книги...
- Конечно, конечно...
- А папа когда сможет меня навестить?
- Пока никто тебя не может навещать - полная изоляция.
*
Гитарная струна сорвалась так неудачно, что поранила ему пальцы рук. Несмотря на это, он снова играл сегодня, как и вчера, и позавчера, как всегда с того момента, когда с товарищами ушел в горы.
Как только отряды Муанты теряли след, можно было разжечь костер и послушать, как Рауль поет. А Рауль Сермено пел так, что ко всем возвращалась вера и надежда. Бородатый, всегда улыбающийся, он был легендой своего народа. Троекратно приговоренный к заключению судом диктатора он бежал и собирал вокруг себя единомышленников. Троекратно во время процессов он отвечал судьям собственными песнями.
Процессы велись при закрытых дверях. Судьи были из самых трусливых, а стражники - из самых жестоких, и тем не менее уже на следующий день все вокруг повторяли эти песни. Рауль не сочинял сложных мелодий, слова казались простыми, и все-таки лишь он мог исполнить свои песни по-настоящему вдохновенно. Может, оттого, что он так страстно, необычайно страстно был уверен в необходимости и справедливости борьбы.
Когда вы боитесь собственных снов,
Когда дрожите от собственных мыслей,
Когда умолкаете в страхе перед тираном,
Знайте: он уже вселился в вас
И может сожрать вашу душу.
Знайте: вы сами впустили его туда
Вместе со страхом.
Муанта ненавидел Рауля так сильно, что оказался не в состоянии приговорить его к смерти. Пока он позволял Раулю жить, то мог внушать себе, что всего лишь презирает его. Презирает настолько, что даже проявляет к нему жалость, как к чему-то мелкому и незначительному. Если бы Муанта его убил, он бы уже никогда от Рауля не освободился. Диктатор знал об этом, и ему оставалось только делать все возможное, чтобы сломить и унизить врага.
Какие у тиранов сны?
В минуты наилучшего самочувствия Муанте снился Рауль не побежденный, не убитый или брошенный в тюрьму, а Рауль, добровольно пишущий панегирики в честь властелина, с угодливой улыбкой чистящий диктатору ботинки, снился, прежде всего, Рауль испуганный и обесчещенный. Муанта свято верил, что в сущности каждый человек низок - на этом убеждении строилось все его господство, вся его философия. Поэтому он не понимал Рауля и тешил себя иллюзией, что играет с ним, как кошка с мышкой. Хотя чем дальше, тем сильнее становились отряды партизан и более грозным освободительное движение. Каждая баллада, каждая легенда была пронизана жаждой свободы, а когда люди хоть раз познают прелесть свободы, трудно их удержать в слепом повиновении - это возможно слишком дорогой ценой, слишком жестокими мерами.
Партизаны, укутавшись шерстяными одеялами, внимали голосу Рауля и звукам его гитары. Партизаны собирались с силами: завтра они начинали марш на столицу. Никогда еще их отряды не были так многочисленны и так подготовлены, никогда общество не ожидало их с таким нетерпением. Но армия Муанты превосходила партизан своей численностью в двадцать раз, у нее были танки, самолеты, вертолеты.
Рауль знал обо всем, и, может быть, именно поэтому он запел сейчас вполголоса что-то совсем не похожее на прежние песни. Зазвучала старая, звенящая радостью мелодия:
Я уже иду к тебе, моя любимая,
В мокрой шляпе я уже иду!
Хорошо прими меня, моя любимая,
В мокрой шляпе ты прими меня!
- В мокрой шляпе ты прими меня! - обрадованно рявкнули вдруг несколько сотен глоток, и это было настолько задорно и весело, что Кровавый Муанта изумился бы, услышав, что можно так радоваться, даже не будучи диктатором.