Москвина Марина Львовна - Загогулина стр 9.

Потом шли глаза. Черные, жуковые, размером с камбалу. И подпись: "Маг исчезновений! Артист-иллюзионист! Фокусник-манипулятор-имитатор-престидижитатор Олег Зингер, г. Ялта".

Папа чуть в обморок не упал, когда это увидел. Мы кинулись в "Прибой" и разыскали там культорга.

- Я не профессор, - говорит мой папа. - Я кандидат исторических наук.

Весь в белом, один фиолетовый циферблат на часах, культорг ободряюще обнял папу.

- На не профессора, - сказал он, - у нас не пойдут.

- Но послушайте, - говорит ему папа, - к чему мне дутая репутация?! Я ученый! - Получалось, что папа самозванец. - Это шарлатанство.

- Это реклама, - спокойно возразил культорг. - Мое дело - аншлаг! Ну, напиши я: "Шишкин-кандидат". Все явятся ко второму отделению. Сравните: лекция, - он сделал скучное лицо и будто бы уставил нос в шпаргалку, - или… МАГ ИСЧЕЗНОВЕНИЙ?!!

Я знаю папу. Надо очень постараться, чтобы вывести его из себя. Но, видно, здорово его заело, раз он сказал:

- Выходит, искусство оратора здесь ставят ниже… фокусов-покусов?!

Я была тут же, рядом, и меня обуревали противоречивые чувства. Папу обижают, а я не знаю, как его защитить. С одной стороны, как можно сравнивать?! Фокусника и ученого!..

С другой стороны, всю жизнь я сходила с ума по клоунам, фокусникам, канатоходцам, по всему в этом духе, а главное, по цирковым лошадям. Папа, конечно, против, но я бы хотела, больше, чем маляром, стать конюхом в цирке, ухаживать за лошадьми, вести с ними вместе скитальческую жизнь!..

И хоть я и переживала за папу, предательская мысль шевелилась во мне: "А, правда! Какой доклад сможет быть соперником МАГУ ИСЧЕЗНОВЕНИЙ?!"

- Так-так, - сказал папа, глядя на меня, будто бы прочел мою мысль на расстоянии. - Хорошо! Это мы еще посмотрим.

В окне над морем вспыхнули и скрестились лучи прожекторов, сияющие как рапиры.

Вот как произошло, что мой папа погрузился в размышления. Он вообще-то молчаливый, а тут и вовсе прекратил разговаривать. Наутро малярам, своим друзьям-аджарцам, забыл ответить на приветствие.

Он стал рассеянным, нашел на пляже рыбу и бросил в море, говорит: "Плыви!" А это был копченый толстолобик.

И что он раньше делал с удовольствием - читал, намазывал бутерброды, лежал на солнце, поднимался в горы, - теперь производилось как-то механически. Брился ли он, кипятил ли на кухне чайник, слонялся в одиночестве или в компании со мной - везде и всюду мог вынуть из кармана клочок бумаги и что-то быстренько взять и записать.

За день до выступления я обнаружила папу в эвкалиптовой аллее. Был сильный туман. В море, чтоб не налететь друг на друга, гудели корабли. Сквозь это гуденье до меня доносилось: "принципы историзма!..", "промежуточные звенья!..", "логика развития!..", "социальный прогресс…"

Он репетировал речь, обращаясь к эвкалиптам.

В обед перед "вечером" папа съел банку горошка. Одну, чтобы не наедаться.

- Сытый оратор, - объяснил папа, - вял и невыразителен.

Потом он сказал:

- Надо накопить в себе резерв энергии.

И часок вздремнул. И мы с ним пошли.

Клуб был полон. Публика, шумно топоча босоножками, рассаживалась в красные клеенчатые кресла. В толпе с отдыхающими "Прибоя" входили знакомые - хозяин дядя Георгий, врач, пляжные волейболисты, сапожник, булочник, продавец кукурузы, в парадной форме маляры, их жены, сыновья…

Свет потух. Горел один фонарь у сцены. Вокруг него заметался жуткий подсвеченный длинноногий комар. Слева на сцене стоял рояль, справа бок о бок - два огнетушителя, а перед занавесом, за столом с графином, сидел культорг. Клубный занавес и костюм культорга были сшиты из одного и того же коричневого плюша.

- Валерий Борисович Шишкин! - объявил культорг. - Доклад!

Папа вышел хмурый, окинул взглядом полутемный зал и вдруг улыбнулся и говорит:

- А давайте включим свет?

Культорг неохотно исчез распорядиться, а папа тем временем убрал стол с графином. А стул культорга пододвинул к роялю.

Тот вернулся и так растерялся, сел, было, за рояль, все засмеялись, и он обиженно оставил сцену.

И вот, когда в зале зажгли все лампы и папа на сцене остался один, он начал свою речь с Парижской коммуны. Как стихи прочитал он (конечно, не по бумажке!) программу французских революционеров.

Голос папы то возвышался, то понижался. Несколько слов он произносил быстро, а когда подходил к самому важному - замедлял свою речь и сильно на это напирал.

- Париж был осажден, - рассказывал папа. - Но обращения парижских коммунаров сбрасывались над Францией с воздушных шаров!..

Он говорил то приподнято, с вдохновением, то нормально, как со мной. Иногда посреди речи он вдруг останавливался. Но в эти внезапные остановки никто не кашлял, не шаркал ногами, не переговаривался с соседом. Все тихо сидели, как эвкалипты, и ждали, что будет дальше.

От Парижской коммуны папа перешел к нашим дням.

Многие из отдыхающих брали доклад на карандаш. Какой-то художник углем в альбоме делал наброски папиного портрета.

Дядя Георгий в голос окликал знакомых и жестами показывал, что папа - его постоялец. Один человек спал. Но лицо его во сне было просветленным.

Благодаря моему папе все чувствовали себя поумневшими, приобщенными к глобальным проблемам! И когда зрители еще хотели, чтобы речь продолжалась, папа ее, как мне кажется, с блеском завершил.

Он был неотразим. Это видели все, и понятия не имели, что папа в тот вечер не просто выступал. Он бросал вызов. Не культоргу! Не ялтинскому фокуснику! А вообще всяким "фокусам-покусам". И еще, может быть, тому, что я, его единственная дочь, хоть и очень люблю его как отца, вовсю шагаю по стопам дяди Вани из Витебска.

Но не успел он непобедимо - скрыться из виду, как по знаку вновь возникшего культорга в радиорубке запустили рок-н-ролл.

"Ага! Ого!.." - зажигательно выкрикивали певцы из динамиков.

Произошла какая-то заминка.

По краю сцены, состроив угрожающую гримасу, дико жестикулируя, промчался культорг.

И наконец появился фокусник!

У него был чуб напомаженный, бордово-фиолетовый смокинг, белая рубашка, лазоревая "бабочка" и в тон "бабочке" - хризантема! Он катил на колесиках совершенно пустой стол на четырех ножках, покрытый скатертью с короткой бахромой.

- Добрый вечер! - крикнул фокусник. - Будьте внимательны! Чем внимательней смотришь - тем меньше понимаешь!..

По мановению его руки скатерть на столе начала вздыматься, и фокусник из-под нее вытащил большой раскрытый зонт.

Зонт он сложил и закрутил в бумагу.

- Это я знаю! - шепнул наш хозяин дядя Георгий.

- Н-нужная вещь! - восклицал фокусник, чуточку заикаясь. - Д-дорогая!.. Но все, что нам д-дорого… - он пританцовывал, поддергивал рукава смокинга, дул на свой сверток, - можно - хоп! - он разорвал бумагу, - и п-потерять!..

Зонта в бумаге не было.

- Ты смотри, ловкач! - тихо шумели прибоевцы.

- …Откуда ТАМ взялся зонт?!

- Лучше скажите, куда он мог подеваться.

- Да этот зонтик, он у него в штанах, - терпеливо объяснял всем дядя Георгий. - Обыкновенные хитро пошитые труковые бруки!

…Так было здорово, жалко, что папа не возвращался. А мы ему с дядей Георгием заняли место. Договорились ведь, что придет…

- Ап! - жонглировал фокусник зажженной сигарой, тросточкой и цилиндром, которые по очереди испарялись в воздухе.

Он все терял, даже настоящую курицу! И все исчезало в его руках! А под скатертью в который раз образовалось какое-то вздутие.

- Ф-фокус-хокус!!! - объявил иллюзионист и… сдернул покрывало.

На столе у фокусника в капроновом чулке стояла и с отрешенностью смотрела на зрителей… голова моего папы.

Я сразу его узнала, потому что, надев чулок, он стал вылитый дядя Ваня.

- Папа, - говорю я.

- Да, как ни странно! - говорит дядя Георгий.