Москвина Марина Львовна - Загогулина стр 7.

- Куда? - дверь загораживает швейцар.

- На свадьбу! - говорю я.

- ТАШИ-ТУШИ!!! - кричит кларнетист, похожий на гвардейца кардинала, и прижимает к губам кларнет.

- КЕЦЕ ПЕСА! - стучит барабанщик в армянский барабан - дехол.

Третий музыкант играет на аккордеоне. У него кривой нос и прямой пробор, белый, как след самолета.

Пляшут родственники из Дзорагюха!.. Из Схоторашена!.. Из Еревана!

- АЙ-ВАЙ! - пошел танцевать!

В одной руке - кинжал с лентами, конфетами и яблоками на острие!

В другой - настоящий живой петух! Желто-оранжевый - с синим и зеленым! Грудь в пуху, зато сзади - совсем свободный от перьев!..

- Каков петух! - кричат. - Залетный! Схоторашенец!!!

- На кухню! В суп его!.. - кричат.

А Нельсон-то, Нельсон! Стриженый! Ничего общего с английским адмиралом! Точно подметила тетя Сирануш - уши у Паремузянов действительно оттопыренные.

Ну и что?! Кто там думает об ушах?!

- За двух цветов! - провозглашает замечательный толстый человек. Сам - мешковатый! Нос - шишковатый!.. - Чтобы до конца своих дней, - говорит он, - гордо стояли! Словно большой и маленький Масис. За их родителей!.. Цитик! Друг! За тебя!

- Спасибо, Роланд, - важно поблагодарил со своего места дядя Ованес.

- Что такое "цитик"? - спрашиваю я у Нунки.

Она сидит ко мне спиной, жует кинзу и колбасу в лаваш завертывает.

- "Птенчик"! - отвечает Нунэ. - Так звали папу в детстве… Ты откуда?? - ахает Нунка.

Так же ахают, увидев меня, мои родители, тетя Сирануш, но главное - Мариам. Уж кто перепугался, так перепугался!

Ведь как получилось - все по плану папы. Вернувшись из армии, Нельсон со своими родителями, с подарками, с Мариам, только без Арарата, явился к дяде Ованесу и давай как ни в чем ни бывало просить у него руки Мариам. В самый ответственный момент на сторону Паремузянов переметнулась и тетя Сирануш. Тогда дядя Ованес видит - дело серьезное, проявил великодушие и жениться разрешил!

В день свадьбы к ним домой за Нельсоном и Мариам приехала праздничная машина с куклой на капоте и обручальными кольцами на крыше.

Естественно, все это время Арарат находился у нас - на нелегальном положении. А вечером, когда народ отправился на свадьбу, меня оставили с ним сидеть. А что мне тоже охота раз в жизни на свадьбе погулять - до этого никому нет дела.

Хорошо, явился Цуцульковский!

- Все нормально! - говорю я Мариам. - Вон Лев с ним! Я только посмотреть и назад…

А Мариам вдруг как встанет! Как поднимет свой бокал! И как жизнерадостно объявит!

- У нас есть сын Арарат! За то, чтобы он был счастлив! И здоров!

Ух, какая наступила тишина! Только официанты на кухне переговариваются. И… "ХР! ХР! ХР! ХР!" - огромный дядя Ованес давай раскачивать черно-рыжими усами.

Головы гостей медленно поворачиваются в сторону дедушки Манаса. А он в приталенном кителе с золотыми пуговицами - спрашивает:

- На вортэг э?

И это, конечно, на нервной почве, что я поняла его вопрос.

- Вот он! - отвечаю я дедушке Манасу и распахиваю оконные витражи. - С ним там мой друг, видите? Это Лев Цуцульковский.

Лев прохаживается перед памятником. Наверное, рассказывает Арарату, как это случилось, что Юрий Долгорукий основал Москву.

А в хромовых сапогах и в болотного цвета галифе к нему подходит дедушка Манас. Он забирает у Льва ребенка и… приветственно ему гугукает!.. Следом за своим папой бредет к Юрию Долгорукому директор овощного магазина Ованес Манасович Милитосян. За ними из кафе на площадь высыпают дзорагюхцы, схоторашенцы, москвичи, ереванцы!.. Теперь они все по очереди гугукают нашему Арарату.

- Нунэ, - вдруг слышу я голос Льва. Он уже сидит с ней за столом! - Я тебя искал… Я решил. Я на тебе женюсь.

- А вы когда меня полюбили? - хохочет Нунка.

- Загогулина! - говорю я сама себе. - Загогулина. Загогулина!

Я беру со стола нож и разрезаю веревку на ногах у петуха! Пусть всем будет хорошо. А не то что у одних радость, а из других - суп.

Тут мой папа надел на плечи аккордеон! И вместе с кларнетом и барабаном, с мамой и аккордеонистом запел песню "Любовь пожарника", единственную, какую умел:

День сегодня такой лучезарный!
Солнце в небе палит, словно жар!
Но не видит, не знает пожарный,
Что горит в моем сердце пожар.

И они ведь тоже кой-чего не видят и не знают. Они не видят и не знают, что в эту самую минуту по улице Горького! - по центральной улице Москвы - улепетывает во все лопатки залетный свадебный схоторашенский петух.

Голова профессора Шишкина

Рассказы

Кроха

Когда я была маленькой, три года назад, моим соседям - Дане и Митьке - папа привез из пустыни Каракумы черепашонка. Я таких маленьких черепах никогда не видела. Он на Митькиной ладошке целиком помещался. Панцирь у него был мягкий, коготки на запятые похожи, нос приплюснутый, голова, лапы, хвост - в чешуйках, глаза черные, как у нашего пуделя Чипса.

Чипс очень удивился, когда ему черепашонка показали.

Понюхает-понюхает - и на нас смотрит: это еще кто такой!

Черепашонок сначала струсил и спрятался в панцирь - одни коготки торчали. Чипс ему, наверное, показался чудовищем. Потом расхрабрился и пошел вперевалочку на Чипса. Тот отскочил и залез под кровать.

- Вот это кроха! - сказал Даня.

Так и назвали черепашонка - Кроха.

Ел Кроха все подряд - капусту, петрушку, сушеный клевер, укроп, морковь, яблоки. Поест - и бродит по квартире, пока нос не становится пушистым от налипших пылинок.

- Очень вредно, когда нос в пыли! - сказал Митька и построил Крохе из кубиков дом.

Там было много входов и выходов. Крохе это нравилось. Еще ему нравилось, когда Митька играл на пианино "Собачий вальс". Но больше всего Кроха любил ездить в открытом товарном вагоне на поезде по игрушечной железной дороге. Встанет на задние лапы, а передними на бортик опирается.

- Ту-ду-ду-у! - кричит Митька. - Чух-чух-чух! Поезд отправляется!

Едет поезд мимо игрушечных домов и бумажных деревьев. Кроха шею вытянет и вертит во все стороны головой, как иностранный турист.

Прошла зима. И вдруг с Крохой что-то случилось. Дают ему есть - не ест. Молока наливаем - отворачивается. Забьется в угол, голову втянет, но не спит - все думает о чем-то своем с открытыми глазами.

- Заболел, - решил Даня.

Митька положил черепашонка в варежку, и мы понесли его в ветеринарную лечебницу. Там была очередь - кошка, собака, завернутый в платок попугай, серый кролик с забинтованной лапой, из муфты выглядывала морская свинка. Все были хмурые и сидели тихо.

Когда мы вошли в кабинет, доктор вынул из варежки Кроху и поднес его к большой яркой лампе. Кроха даже не зажмурился.

- Значит, говорите, похудел? Не ест, не играет, не слушает музыку… - Доктор долго и внимательно смотрел на Кроху. - Ну что ж, все ясно. Это ностальгия.

- Что? - спросили мы хором.

- Нос-таль-гия! - повторил доктор и выключил лампу. - Что в переводе означает "тоска по родине". Откуда привезли черепаху?

- Из пустыни.

- Из Каракумов.

- Значит, скучает по пустыне.

- А когда он перестанет скучать? - спросил Митька.

- Чего не знаю, того не знаю, - развел руками доктор.

- А вы дайте ему какое-нибудь лекарство! - не сдавался Митька.

- От этой болезни лекарств нет, - сказал доктор. - И я ничем не смогу вам помочь…

С огромных сосулек весело капала вода. Некоторые люди уже ходили без шапок. Начинался апрель! А мы шли и не знали, что делать.

- Слушайте, - сказала я. - Раз Крохе нужно домой…

- …то давайте отправим Кроху в Каракумы! - закончил Даня.

- А Каракумы - это где? - спросил Митька, прижимая к себе варежку.

- Далековато, - сказал Даня. - Там, где Туркмения и Ашхабад. Только кто его туда повезет? Папа летом на Дальний Восток собирается.

- Но кому-то же надо сейчас в Ашхабад! - сказала я.

- Точно! - сказал Даня. - Поехали на вокзал!

- На аэровокзал! Самолетом быстрее.