И, воспользовавшись тем, что измученная преподавательница в десятый раз стала допытываться, почему мельник улыбается, мы выскользнули из зала.
В авиамодельном кружке мы выпиливали какие-то нервюры и куда-то приклеивали элероны. А может, наоборот: приклеивали нервюры и выпиливали элероны. Теперь я уже не помню. Потому что ни выпилить, ни приклеить мы не успели: пора было торопиться в кружок лепки. "Не беда, - говорил Генка. - В следующий раз доделаем. Не хуже будет, чем у Архипа Ивановича". И чего он пристал к Архипу Ивановичу, до сих пор не понимаю.
В кружке лепки мне дали задание вылепить утку, а Генке - свинью. Генка долго и задумчиво мял в руках пластилин, а потом вдруг громко, на всю студию сказал: "Темень-то какая. Ни зги не видать. Хоть бы свет зажгли".
После лепки в коридоре Генка достал свою бумагу со списком и сказал:
- Тэк-с, что у нас теперь по списку? Ага, сейчас бальные танцы, а вечером лобзик.
- Нет, - сказал я. - С меня хватит! Не хочу больше ни танцев, ни лобзика. И вообще, ничего больше не хочу. Рехнешься тут с тобой!
- Я это предвидел, - сказал Генка голосом инспектора Мегрэ. - Конечно, ходить раз в год на "Щелкунчика" и играть в "балду" легче. Никаких тебе хлопот, и главное, голова в покое. Как тыква на витрине.
- Лучше в "балду" играть, чем тут по лестницам вверх-вниз без толку носиться. А талант, если он есть, сам себя покажет. Лермонтов уже в шесть лет стихи писал. И ни по каким кружкам не таскался.
- Серый человек. Лермонтов при царизме жил. Тогда не то что кружков - радио не было. А в наше время он бы небось с трех лет поэмы писал. Да чего я тебя агитирую. Не хочешь, как хочешь. Упрашивать не буду.
И Генка побежал в танцевальный зал.
До конца каникул Генку я почти не видел. Лишь однажды вечером он пришел ко мне посмотреть хоккей. Передавали центральный матч сезона. Когда начался второй период, Генка уснул. Во сне он вскрикивал, что-то бормотал об Архипе Ивановиче, и мой папа даже предложил проводить его до дома.
В последний день каникул с утра стояла отличная погода. Ярко светило солнце, а морозное небо было чистое и ослепительно синее. Я взял клюшку и коньки и вышел из дому. И вот тут я увидел Генку. Зрелище было великолепное! Широко расставив ноги, в расстегнутом пальто и в шапке набекрень, Генка стоял посреди двора. В руках он держал огромный дворницкий лом. Лом взлетал над Генкиной головой и с глухим ударом врезался в искрящийся лед. Золотые брызги весело разлетались в разные стороны.
Вдоволь насладившись картиной, я сказал:
- Решил все-таки зарыть таланты в землю.
Генка перестал долбить и вытер рукавом пот со лба:
- Слушай, Серега, не нервюруй меня. То есть, я хотел сказать, не нервируй. А нервюра - это в самолете такая штука. В хвосте, кажется. Или в носу…
И он с удвоенной силой обрушил лом на ледяную корку.
Потом мы вместе пошли на каток. И первый раз за все каникулы наша команда выиграла. Потому что на воротах стоял Генка.
Петрарка
- Серега, ты когда-нибудь любил? - спросил Генка и покосился на меня.
- А как же, - ответил я. - Много раз.
Генка любит загнуть что-нибудь такое. Я к этому привык. То он вдруг спросит, почему обезьяны больше в людей не превращаются, то - отчего лысина блестит.
- А вот скажи, - продолжал он, - ты о Петрарке слышал?
- Вроде слышал. Композитор, кажется.
- Сам ты композитор. Петрарка - это итальянский поэт. Гуманист. Понимаешь, влюбился он в одну девушку. Лаурой ее звали. И видел-то он ее всего несколько раз, и то мельком. Но так влюбился, что стал с тех пор гениальные стихи писать. Сонетами называются. Так его любовь вдохновила. Не влюбись он, - может, за всю жизнь и строчки бы не написал.
- Уж не влюбился ли ты сам? - спросил я.
- Нет, - вздохнул Генка. - А стоит попробовать. Представляешь, я влюбляюсь, как Петрарка, у меня появляется вдохновение, и я становлюсь знаменитым поэтом или художником. А может, и ученым. И открываю в ее честь новый вирус!
- А если нет?
- Что нет?
- Ну, если влюбишься и не станешь ни поэтом, ни ученым?
- Этого не может быть. Надо только хорошенько влюбиться.
- Так давай попробуй, - стал я его заводить. - У тебя кто-нибудь на примете есть?
- Да как тебе сказать… Знаешь учительницу музыки из среднего подъезда? У нее еще Васька Лапшин занимался.
- Что?! - я вытаращил глаза. - Так она же старая. Ей лет двадцать пять!
- Двадцать пять - это еще не старая. А потом, мне же только для вдохновения. Вон, кстати, она сама идет.
И действительно, по двору с нотной папкой в руках шла учительница.
- Генка, - сказал я, - ты заметил, что когда она идет, то всегда вниз смотрит. Будто ищет чего.
- Ничего она не ищет. Просто она всегда в мыслях. Творческая натура. Я, может, поэтому ее и выбрал.
Учительница поравнялась с нами. Я шагнул к ней навстречу и спросил:
- Скажите, пожалуйста, который час?
Она подняла голову и непонимающе взглянула на меня из-под толстых стекол очков.
- Простите, что вы сказали?
- Времени сколько, не скажете?
Она ответила и пошла дальше.
- Ну как? - спросил я. - Чувствуешь чего-нибудь?
- Вроде чувствую, - неуверенно сказал Генка. - Попробую-ка сегодня стих написать. А потом твоему отцу покажем. Он ведь в газете работает.
На следующий день Генка пришел ко мне и притащил стих. Вот что у него получилось:
Когда на дальнем крае света,
Рассыпав зайчиков в пруду,
Исчезнет колесница Фета,
Я вновь на пир любви иду.
А ты сидишь в ланитах синих,
И в пурпуре твои глаза,
На длинных ресницах звонкий иней,
А по плечу ползет оса.
Папа прочитал стих, покашлял в кулак и сказал:
- Придется мне, Геннадий, твое стихотворение покритиковать. Начнем с колесницы Фета. Допустим, поэт Афанасий Афанасьевич Фет и имел какую-нибудь колесницу. Но при чем она здесь, в твоем стихотворении? Ты, видимо, хотел написать Феб. Так в мифологии называли бога Солнца. Дальше. Твоя героиня сидит в синих ланитах. Ланитами поэты прошлого называли щеки. Так что сидеть в ланитах, да еще синих, никак нельзя. Потом, что это за пурпурные, то есть ярко-красные, глаза? Почему на ресницах вдруг иней, да еще звонкий? И наконец, оса, ползущая по плечу. Ты думаешь, это очень образно?
Генка ничего не думал и подавленно молчал.
- Вот что я тебе скажу, Гена, - продолжал папа. - То, что ты стихи пробуешь писать, это замечательно. Но сейчас я дам тебе один совет: пиши проще, пиши о том, что ты хорошо знаешь и что тебя волнует. И никогда не пытайся подделываться под кого-то.
На другой день в школе Генка целиком погрузился в творчество. Он грыз ручку, чесал затылок и был так рассеян, что умудрился на своей любимой истории схватить двойку.
- Ну как? - спросил я его на перемене.
- Туго, - ответил он. - Знаешь, мне кажется, стихи - не моя стихия.
- Все понятно, - сказал я. - Недолго тебя любовь вдохновляла. Наболтал - и в кусты.
- Ничего не в кусты. У меня к стихам способностей нет. Гены не те.
- Слушай, а может, тебе надо с учительницей поближе познакомиться. Ты ведь все-таки не Петрарка. Давай под каким-нибудь предлогом зайдем к ней сегодня.
- Зайти, конечно, можно. Только что мы скажем? Что водопроводчики?
- Зачем. Собираем макулатуру.
- Слишком избито. Вот, может, сказать, что мы следопыты? Собираем материалы о героях гражданской войны.
- Ну, конечно. И спросим, не служила ли она в Первой Конной? Ладно. Придумаем на месте. Ты идешь?
- Иду, - твердо сказал Генка.
Вечером мы стояли около двери учительницы и долго не решались позвонить. Наконец Генка глубоко вдохнул и нажал кнопку звонка.
Вскоре дверь распахнулась, но на пороге стояла не учительница, а ее тетка Алевтина. Мы совсем забыли, что учительница живет с теткой, злющей как мегера.
Увидев нас, она закричала:
- Вы что хулиганите! Вчера почтовые ящики подожгли, а сегодня уже до квартир добрались!
Такого оборота мы не ожидали и растерялись.
- Мы… мы… ничего не хулиганим, - заикаясь, сказал я.
- Следопыты мы, - сказал Генка, тоже, видно, струсив. - Вы в этой… в Первой Конной не служили?
- Что?! - взревела Алевтина. - Я вам покажу конную!
И она угрожающе двинулась на нас.
Я понял, что пора удирать. Но тут, на наше счастье, вышла учительница.
- Что тут происходит? В чем дело, тетя? - спросила она.
- Хулиганье! И дома от них покоя нет! - кипела Алевтина.
Учительница вопросительно посмотрела на нас. Тут я пришел в себя и как можно спокойнее сказал:
- Мы к вам, Татьяна Алексеевна. По делу.
- Ну, раз по делу, проходите, - сказала она. - А вы, тетя… Что же вы так гостей встречаете?
- Гостей! Метлой таких гостей, - заворчала Алевтина и недовольно отступила.
Мы вошли в квартиру. В комнате учительница усадила нас на диван.
- Ну что у вас, ребята? - спросила она.
Надо было что-то говорить. И я начал.
- Вот он, - сказал я, кивнув на Генку, - хочет учиться музыке.
Генка ущипнул меня за ногу, но я уже не мог остановиться.
- Талант, - сказал я. - Почти самородок.