Костин прочитал бумажку и машинально проговорил: "Есть!" Фёдор Степанович отвернулся к столу и, продолжая что-то писать, как бы между прочим сообщил:
- Кстати, насчёт Виктора. Мальчик перебрался на "Водолей". Сделал он это самовольно, но надо надеяться, что, в конечном счёте, плавание пойдёт ему на пользу. Всё же, вернувшись на блокшив, он получит ещё пять суток без берега… Итого - в общей сложности - десять.
Костин хотел что-то сказать, но что мог он сказать? Виктор совершил новый проступок, и старик имел право говорить о мальчике холодным тоном. Кок покраснел, отдал честь и молча оставил каюту командира. Укладывая свой маленький фибровый чемоданчик, он печально сказал:
- Ах ты, Витя, Витя! Что ж ты натворил? Бутерброд получается, юнга, бутерброд. Ты на "Водолей", я на линкор - вот и неизвестно, когда теперь увидимся.
ВЕТЕР ПОЁТ
Качает, качает, качает… Море - это громадные качели, и тяжёлый "Водолей" качается на них без передышки. Вдоль борта с плеском, шорохом, шипением бегут волны неизвестно откуда, неизвестно куда. Ветер проносится над судном. Он свистит свирелью в тонких снастях, он гудит органной трубой в раструбе вентилятора, пофыркивает и дребезжит в парусиновом обвесе мостика. У морского ветра много голосов, они сливаются в музыку морского простора. Тот, кто полюбит её, тот навсегда породнится с морем, но для того, чтобы полюбить её, нужно время и время.
Мальчики забились в укромный уголок между брезентовыми мешками с хлебом и примолкли. Митя гладил Митрофана. Сначала было неспокойно. "Водолей" покинул гавань как раз в то время, когда начались стрельбы; всё население корабля высыпало на верхнюю палубу и оживлённо обсуждало вопрос о мощности артиллерии форта. Потом верхняя палуба опустела, но кто-то вздумал наводить порядок, передвигал ящики и бочки и ворчал, что на палубе ни пройти ни npoexaть. Это встревожило юных пассажиров. К счастью, любитель порядка, как видно, решил угомониться до утра. Наступило желанное спокойствие, но вместе с ним пришёл холод, которого мальчики раньше не замечали. Они прижались друг к другу.
Теперь, когда пути к отступлению были отрезаны, Виктор, надо отдать ему справедливость, чуть-чуть раскаивался в своей решимости, а Митя - в своей уступчивости.
- А я не знал, что в море ещё качка, - прошептал Митя. - Ты привык к качке?
- Уже стало совсем темно, - сказал после долгого молчания Виктор. - И холодно… На берегу тепло, а здесь холодно. Отчего это?
- Вот попадёт нам, вот попадёт нам! - сказал Митя.
- Ну и пускай попадёт! Мы не сами, мы за корабельным имуществом на "Водолей" пришли. Слыхал, что говорил вестовой? Кот - это корабельное имущество, - попытался успокоить его Виктор.
- Да, а почему тогда мы спрятались? Надо было доложиться… Да, а мы спрятались.
- Ну и пускай! - с притворной бодростью фыркнул Виктор. - Зато мы на флот попадём…
Митя замолчал. Виктору стало жалко товарища, которого он вовлёк в новое приключение. Он великодушно сказал:
- Не бойся. Сейчас найду чем укрыться. Подожди…
Виктор проскользнул между мешками и исчез. Митя вслушивался в пение ветра, в шорох волн, и ему было тоскливо. Желанный берег отступал далеко в темноту, в неизвестность, и мальчику оставались только вот эта холодная ночь, качка, к которой он ещё не совсем привык, ветровая песня и…
Из-за мешков выскользнул Виктор. Не говоря ни слова, он присел рядом.
- Что? - прошептал Митя и тронул товарища за плечо.
Ему показалось, что юнга дрожит.
- Слушай, там… - пролепетал Виктор, пристукнув зубами, - там висит человек!..
Это было такой неожиданностью, что Митя не нашёлся что сказать. Самые страшные страницы прочитанных книг возникли в его памяти, его охватила жуть, точно борт о борт с "Водолеем", накренившись, трепеща обрывками парусов, шёл сказочный "Летучий Голландец" - страшный корабль, обречённый на вечные странствия по морям за преступления своего капитана…
- Висит, качается… - добавил Виктор.
- Кто же это? - спросил Митя.
- А я почём знаю? Такой большой-большой…
- Надо пойти и посмотреть, - предложил Митя и тоже стукнул зубами.
- Конечно, - неуверенно поддержал его юнга.
Они посидели ещё немного, нерешительно поднялись и, захватив с собой Митрофана, подталкивая друг друга, пробрались через завалы ящиков на левый борт "Водолея". Митя вгляделся в темноту и так стиснул Митрофана, что корабельное имущество выпустило все свои когти.
Над палубой, под навесом, качалась на ветру большая человеческая тень. Мальчики отступили на шаг и затаили дыхание.
- Надо… подойти. Может, он неживой, - прошептал Митя.
- Да-а… Подойди…
- Давай подойдём вместе.
- Хорошо… Что же ты стоишь?
- А ты чего стоишь?
- Я скажу раз-два-три, и мы сразу вместе подойдём. Ну, раз-два-три! Что же ты стоишь?
- Ты стоишь, и я стою…
- Эх, - презрительно процедил Виктор. - А ещё хочет моряком быть!..
Они с мужеством отчаяния бросились вперёд и одновременно схватились за то, что казалось им висящим человеком. Это было что-то холодное, гладкое и пахло резиной.
- Да это водолазный костюм! - воскликнул Виктор восторженно. - Эх ты, шляпа!
Ну да, это был обыкновенный водолазный скафандр. И сразу кругом произошли замечательные перемены. Всё стало простым, понятным, страхов как не бывало, и мальчики почувствовали себя хозяевами "Водолея". Они обвинили друг друга в трусости и начали устраиваться на ночь: постелили пустые мешки на палубу, другими укрылись и, гордые своей смелостью, начали болтовню о корсарах, о пиратах и об индейцах. Оказалось, что оба предпочитают быть пиратами или, на худой конец, корсарами. Виктор спел свою песенку, и Митя позавидовал товарищу, но юнга успокоил его:
- Вернёмся в Кронштадт, я попрошу Бакланова, чтобы он и про тебя песенку написал.
Под мешками было тепло. Митрофан добродушно мурлыкал. Даже ветер пел не так печально. Даже волны шумели не так угрюмо. И "Водолей" качался, качался, наполненный запахами хлеба, постного масла и солёной капусты.
- Ты спишь? - спросил Виктор.
- Нет…
- Давай рассказывать.
- Хорошо, - согласился Митя. - Сначала ты расскажи мне про красные флажки, а потом я что-нибудь расскажу.
- Нет, сначала ты. Думаешь, приятно про свой штраф рассказывать?
- Ну хорошо… Я ведь не приставал. Я первый расскажу…Вот, жили мы все в деревне - сестра Окся, брат Остап и я. А мамы у нас не было. Она давно умерла, а папа ещё раньше умер. Вот мы и жили. У нас хорошо. Сливы, груши растут, честное слово. Можно не покупать, а в саду брать, даже задаром. У нас только сада не было, мы бедно жили. Окся у нас как мама: она добрая и всё работает, всё работает. Вот, когда Остап вырос, его в военкомат вызвали и сказали, что в армию никогда не возьмут. Говорят, "Ты больной". Остап сел письмо писать - три дня писал, а мне не сказал о чём. Написал письмо наркому, что он хочет в Красном флоте служить, и послал его по почте. Ему даже квитанцию такую дали, с чёрной печаткой.
Окся говорит мне: "Ничего из этого не выйдет. Очень нужно наркому об Остапе думать".
Вот раз приходит почтальон и приносит повестку.
Это из военкомата. Остап побежал в город, а там ему сказали: "Нарком спрашивает тебя: хочешь ты лечиться? Если хочешь, ложись в больницу, вылечись и приходи".
В больнице Остап вылечился, опять пришёл в военкомат, а ему говорят: "Приходи через год, а сейчас тебе ещё рано…"
Остап подговорил своего товарища Грача, они взяли и поехали в Москву, к наркому - на военную службу проситься…
- Вот молодцы! - одобрил Виктор.
- Да, они смелые. У них и денег не было. Совсем не было. Они в вагонах танцевали, им за это давали денег и хлеба.
Приехали Остап и Грач в Москву и пошли к наркому. А нарком занят. Они на улице подождали, нарком вышел, и Остап ему честь отдал. Нарком спрашивает: "Чем могу служить?"
- Так и спросил?
- Так и спросил. Остап говорит: "По вашему приказу, товарищ нарком, я вылечился, приехал служить на корабле и товарища привёл. Он тоже смелый". Нарком засмеялся и сказал: "Очень хорошо, что вы такой исполнительный". Приказал он докторам осмотреть их, а потом и говорит: "Надеюсь, вы будете хорошими моряками". Вот и поступил Остап во флот.
- Не во флот, а на флот.
- Ну, поступил он на флот, и Грач тоже. А потом мы с Оксей приехали в Кронштадт. Окся в швальню поступила, а Остап хочет машинистом стать.
- Вот бы встретить наркома! - сказал Виктор. - А то я его ни разу не видел. Только на картинках. Всё равно я бы его сразу узнал и честь отдал. А ты узнал бы?
- Ну конечно! И я тоже честь отдам…
- Только трудно его встретить… Он как приедет в Кронштадт, сейчас на корабль, с якоря сниматься - и сразу ушёл в море. А наш Фёдор Степанович его видел, когда бронепоездом командовал. Нарком приезжал осматривать бронепоезд… И Костин-кок его тоже видел… Смотри, как у Митрофана глаза блестят. Зелёные…
Совсем близко, за бортом, шумела волна, однообразно пел ветер, мерно работала старая корабельная машина. Всё это усыпляло мальчиков.
- А теперь расскажи мне… о красных флажках… - пробормотал Митя.
- Хорошо, - согласился Витя, и они заснули.
"Водолей", укачивая юных путешественников, шёл на запад по свежему морю.