- Так, чуть-чуть, - сказала я.
Даниил дал мне белые фигуры. Я начала своим излюбленным е2 - е4; он стал разыгрывать, как мне показалось, защиту Каро-Канн, потом запутался и скоро отдал слона за пешку. Я старалась не очень показывать своё торжество, наоборот, изображала небрежность: сделав ход, отвертывалась и равнодушно поглядывала в окно, а сама анализировала возможные комбинации. Теперь Даниил подолгу размышлял, ерошил волосы и хмурился. Я радовалась - и напрасно: все-таки он сумел свести партию на ничью. Над второй мне пришлось попотеть. Ну, зато не зря - выиграла. Даниил сделал вид, что это его не очень огорчает. А сам переживал. Попереживай, может, зазнаваться будешь меньше!..
Венедикт Петрович что-то писал, потом заклеивал в конверты довольно объёмистые рукописи, и при этом они с Даниилом обменивались какими-то фразами, понятными только им. Я, конечно, молчала как мышонок, хотя пламенела от любопытства. (Вот написала так, чтобы не употребить затасканное "сгорала от любопытства", а ведь "сгорала" - лучше.)
Когда шли к почтамту, дёрнуло меня заговорить о радиоактивности атмосферы, - как раз пошел снег.
- Вот я читала… - начала я, думая, что они если не поразятся моей учёности, то хоть выслушают с интересом.
А Даниил послушал немножко и нагло так усмехнулся:
- А ты не читала, что на днях начнется страшный суд господний? - И уже к дяде Вене: - У нас соседка, старуха такая, церковная крыса, все бубнит о конце мира, о страшном суде и на радиоактивность ссылается. Не знаю уж, кто её просвещает, только радиоактивность - это у неё тоже любимая тема.
Главное - "тоже любимая"! Я ему глаза выцарапать хотела. Дядя Веня (всё-таки он чуткий) сразу уловил это, говорит:
- От Инги я слышу это впервые. Тема, конечно, волнующая. Правда, на ней спекулируют нытики и всякие прохвосты, даже пытаются обосновать некую философию обреченности. Но иметь представление о радиоактивной опасности надо. Недаром учёные серьёзно занимаются этой проблемой.
Даниил поутих, пробормотал только, что учёные пусть занимаются, а панику разводить нечего. Будто я панику разводила! И потом, о радиоактивности мне папа так много говорил…
Пока Венедикт Петрович сдавал на почте свои пакеты, я улизнула. Чего я буду насмешки да нотации выслушивать? У меня каникулы. Сказала Даниилу, что мы с Милой договаривались встретиться, будто только что вспомнила.
Домой идти не хотелось, бродила по улицам, толкалась по магазинам, потом зашла в кафе-мороженое. Уминаю пломбир - вдруг над головой:
- Можно, мисс, присесть к вам?
Смотрю, Володя с Никой. Нисколько не хотелось встречаться с ними после новогодней ночи. А они как ни в чём не бывало вспоминают, смеются, подзуживают друг друга. Постепенно и я отмякла. Они тянули в кино, я не пошла. Когда мы стояли возле кинотеатра, откуда-то вынырнул Седых:
- Привет! Хомлова, тебе Догматик Цапкина кланяться велела. Мы её в картинной галерее видели, - и исчез.
Так перевернул мою фамилию! И с Цапкиной - раскусил.
- Это что за дундук? - прищурился Ника.
- Один недоразвитый гений из нашего класса, - пояснил Володя.
Продолжаю сегодня же. Папа с мамой ушли в театр. Я читала - надоело, взгрустнулось что-то.
Из комнаты Венедикта Петровича доносится приглушённое постукивание пишущей машинки. Он ставит её на мягкую подстилку, чтобы стучала тише.
Чего-то хочется - чего, не знаю сама. Прямо хоть реви. Если прислушаться к себе, хочется, пожалуй, одного - среди ночи мчаться на бешеном коне и стрелять на скаку. Странное для девушки желание. Но оно почему-то появляется у меня уже не первый раз, приходит откуда-то изнутри, "из тёмных глубин души"…
Жалко, что поссорилась с Милой, а то бы пошла сейчас к ней. Хотя, если честно, не хочется. Мне кажется, ей не всё расскажешь о том, что на сердце. Все же она сухарь в казенной, скучной обертке. А пойду я к милой Агнии Ивановне. Так давно у неё не была, а старушка, говорят, болеет.
13 января
Очень хорошо, что побывала у Агнии Ивановны. Правда, чуть не опоздала домой. Едва успела раздеться - вернулись из театра папа с мамой. "Ты что такая румяная?" - "Ходила погулять, вдыхала кубометры". Ладно, что они упоены Чайковским, - им не до меня.
Об Агнии Ивановне надо подробно. Ведь, по сути, и дневник-то я веду из-за неё.
Она всё в той же тесной, забитой книгами и увешанной фотографиями своих учеников клетушке. Совсем постарела, ещё больше сгорбилась, вся в морщинах, но по-прежнему бодрящаяся и неунывающая. Поясница обёрнута шалью - болит. Конечно, сразу же взялась за чайник. Без чая у неё нельзя. И раньше, когда набивались мы в эту клетушку по пять-шесть человек, всегда был чай - из разных чашек, кружек, стаканов - и всегда с роскошным вишнёвым вареньем.
Это повторилось и вчера. Лишь водрузив на письменный стол чайник и варенье, она вскинула на меня огромные выцветшие глаза, сказала устало:
- Ну, Ингочка… рассказывай.
Я пожала плечами:
- Да ведь я, Агния Ивановна, просто так навестить вас пришла. Рассказывать - о чём?
Она всё смотрела на меня и смотрела, и я, конечно, стала рассказывать. О том о сём, о новой школе, о преподавателях. Когда Агния Ивановна услышала о Венедикте Петровиче, она обрадовалась:
- Веня Старцев!.. Это, наверное, не положено - солидного человека, учителя словесности, именовать при его ученице Веней, а? Ну, да для меня вы все - Вени, Вани, Инги, Маши.
Это-то я знаю. У неё, по-моему, тысячи учеников. Она и министра может назвать Колей.
Я сказала, что Венедикта Петровича мы любим, зовём дядей Веней. Она заулыбалась:
- Ему повезло. Меня-то вы тётей не называли… Значит, он вам нравится? Хороший преподаватель? Рада, очень рада. Ты ему передай привет от… Они меня тоже, как и вы, называли Божьим одуванчиком… Очень славный был мальчик. И, знаешь, ведь это из-за меня он стал литератором. Горжусь… А может, зря горжусь? Может, ему нужно было идти в науку… Всё-таки мы часто ошибаемся, полагаясь на свою педагогическую интуицию и тешась тщеславием. Ты не смотри на меня так, ты же почти взрослый человек и тоже должна думать о своем будущем. А когда-нибудь придётся тебе задуматься о будущем своих детей… Ты продолжаешь вести дневник?
Я сказала, что продолжаю.
- Это хорошо. - Агния Ивановна задумчиво покивала. - Дневник веди. Прилежно, подробно записывай всё и пытайся анализировать. У молодых этого всегда не хватает - анализа, оглядки на себя, на свои поступки…
Милая моя старушенция закатила целую речь. Говорила она, как всегда, грубовато, но я-то уже привыкла к этому, - мы всегда относились к ней, как к родной бабке.
- Вы любите корчить из себя самостоятельных, - "гвоздила" она, - а на самом деле выезжаете ведь не на своём, а на прихваченном у кого-то мнении… Самое большое несчастье - отсутствие твёрдых убеждений. Настоящий человек обязательно должен быть убежденным в чём-то. А для этого ему надо уметь наблюдать, оценивать факты, сопоставлять их, рассуждать.
Я сказала, что это в общем-то известные истины.
- Вот-вот! - ехидно подхватила она. - В том-то и беда, что ко всему вы относитесь с этакой лёгкостью и верхоглядством. Ты слышала, что надо быть убеждённой, а я сама убедилась в необходимости этого. Разница? Надо всё переварить в своем "я", чтобы добрые, хорошие идеи стали и твоими, выстраданными, кровными. Можно произносить слова о высоких идеалах - и оставаться холодной чинушей. Но, если эти идеалы прочно впаяются в твоё сердце, станут не только общими, но и твоими собственными, ты никогда не останешься холодной…
Я стараюсь записать этот разговор подробнее, но вижу, что получается плохо, совсем не так, как было у Агнии Ивановны. Она долго говорила о самовоспитании и незаметно перешла к взаимоотношениям с коллективом, с обществом. Это было как раз то, о чем мы ещё осенью рассуждали с Милой Цапкиной. Я сказала об этом Агнии Ивановне.
- Вот нам говорят, - сказала я, - что при коммунизме личность получит неограниченный простор для развития. А в то же время учат нас - личность всецело будет подчинена коллективу, обществу. Разве в этом нет противоречия?
Агния Ивановна посмотрела на меня с сожалением:
- У тебя, девочка, в голове вот так… - Она изобразила руками какую-то мешанину. И объяснила, как всё это, по её мнению, нужно понимать.
Совершенно неограниченный простор для развития личности так же, как и полное подчинение её обществу, сказала она, это "антидиалектический загиб". Всё дело в том, что личность и общество будут развиваться и взаимодействовать гармонически, так, чтобы было взаимно полезно и целесообразно. И выходит, что никакого противоречия между личностью и обществом в будущем не будет. Просто не может быть. Если каждая личность будет развиваться, совершенствоваться, от этого общество только выиграет. И, наоборот, сильное, дружное и доброе общество всегда поможет личности.
- По-моему, каждый человек, - сказала Агния Ивановна, - должен начинать прежде всего с себя, с самосовершенствования. Если бы все - представляешь, все в нашей громадной стране! - задумались над этим и каждый бы взялся за себя… Но вот тут-то и необходимо убеждение.
Я просидела у неё весь вечер. Когда я уходила, она сказала:
- А Венедикта Петровича вы берегите. Он очень хороший человек и, как всякий хороший человек, легкораним. У него и так… Он много пережил. Берегите его.
Тут у меня вырвалось: