У них большая, шикарно обставленная квартира, все - модерн. Красиво.
Я чувствовала себя не в своей тарелке: гости Володи были мне незнакомы. Какие-то две девушки и два парня. Один, с туповатой, скучающей физиономией, все рылся в пластинках, другой, Ника, щеголеватый, весь в модном, показывал карточные фокусы; держался он непринуждённо, и мне понравился. Девушка с красивым и очень глупым лицом все время почему-то противно хихикала. Вторая подсела ко мне, пыталась заговорить, но из разговора у нас мало что получилось. Галя (так зовут эту девушку) - из тех, что с восьмого класса подкрашивают губы и ресницы. Попробуй я - вот был бы дома шум!
Появились родители Володи. Папаша Цыбин, пухленький и холёный мужчина, соблаговолил разговаривать с нами. Снисходительно и благодушно он задавал нам вопросы и сам же отвечал на них, ("Ну-с, как учимся, молодые люди?.. Знаю, знаю: ученье не должно заслонять радостей бытия?" Или: "Как вам нравится наша уральская погодка? Превосходная, не правда ли, хотя никто из нас не знает, что с ней случится через час. Так всё в нашей жизни, всё, дорогие мои друзья".) Очень интересный разговор!
Мама у Володи совсем другая. Она тихая, молчаливая и даже словно чем-то напуганная. Испуг в глазах, больших и ярких, как у Володи. Очень изящная и красивая женщина.
Потом родители стали собираться в гости.
- Старички тоже любят повеселиться, - сказал Владимир Михайлович и лихо подмигнул нам. - Надеюсь, леди и джентльмены, все будет в порядке?
- Все будет о’кэй, сэр! - ответил Володя. Пришли ещё двое: некто Вадим, старше всех нас, студент медицинского института, и с ним… Валя Любина, из нашего десятого "А". В школе такая скромница, глаза в пол, а тут явилась тоже накрашенная, шумная, даже развязная.
После того как родители ушли, все почувствовали себя свободнее. Меланхолик поставил пластинку с рок-н-роллом и пустился в пляс с этой писаной дурой. Вадим потребовал "пиршества", начали накрывать на стол. Рядом с маленькой капроновой елочкой на скатерти появились бутылки шампанского и портвейн. Я косилась на них с опаской. Ребята пошептались и двинулись на кухню.
- Пошли принимать эликсир мужества, - со смешком пояснила мне Валя.
Что за "эликсир", я догадалась, но не поняла, зачем идти на кухню: ведь вино на столе.
- "Бордо - питье для мальчиков, а портер для мужчин. Но кто героем хочет быть, тот должен пить лишь джин", - процитировала Валя и опять усмехнулась, - Вы этого ещё не проходили?
Я знала, это из байроновского "Капитана Блея", но промолчала, только пожала плечами.
За столом было шумно. Вадим и Ника изо всех сил старались перещеголять друг друга, изощряясь в остротах, каламбурах и анекдотах. Они не всегда знали меру, но я выпила портвейна и два фужера шампанского (узнала бы мама!), и всё мне стало трын-трава. Я сделалась смешливой и очень разговорчивой. Володя сел рядом со мной и все рассказывал о том, как прекрасно у них на даче и как весело будем мы там проводить время. Я его поминутно перебивала, пыталась "острить" и при этом хохотала громче всех.
Уж не помню почему, вдруг я полезла целоваться с Валей, потом принялась петь. Меня никто не слушал, я обиделась и, когда Вадим потащил меня танцевать, грубо оттолкнула его и убежала на кухню. Мне стало тоскливо, захотелось плакать. За мной пришел Володя, уговаривал, я плела какую-то чушь. Он усадил меня пить чай. Тут явился Ника и сморозил нечто шутливо-мерзостное насчет "пары голубков". Я залепила в него пирожным и разревелась. Потом меня стошнило, и, как в бреду, я слышала чьи-то слова о "цыпленке из детсадика" - обо мне.
Чаем Володя меня все-таки напоил, стало чуть полегче, я даже пыталась танцевать. Стол отодвинули, верхний свет в комнате притушили; было, наверное, уютно, а мне казалось - мрачно, даже зловеще. Ника пригласил меня на танго, руки у него были потные, разило водкой.
- Ничего себе "герой"! - сказала я, вспомнив строки из Байрона.
- Чем мисс недовольна? - пытался отшутиться он.
Мне стало противно, я вырвалась и забилась в угол.
В общем, вечер был испорчен; даже описывать эту муть не хочется. Домой я пришла поздно - долго бродила по улицам, чтобы освежиться, - вся продрогла.
- Ну, погуля-яла! - только и молвила мама, открыв мне дверь. А в глазах и беспокойство, и осуждение, и жалость.
- Мы на горке катались - промёрзла, - пробормотала я, отворачиваясь.
Постель была уже готова (милая мамка, позаботилась), я юркнула под одеяло и уснула.
Вот так я встретила этот год. До сих пор какой-то нехороший, стыдный осадок. Неужели весь год будет такой?..
8 января
На следующий день папа едва растормошил меня.
- Подымайся, гуляка! Мы приглашены на кофепитие к Венедикту Петровичу.
Новый год дядя Веня, оказывается, встречал у нас, с папой и мамой. А с утра он занялся стряпнёй, как самая заправская хозяйка. Никогда бы раньше не подумала, что наш всегда немножечко неуклюжий очкастик может так искусно и проворно хозяйничать на кухне. Мама всячески пыталась помочь ему, но Венедикт Петрович от помощи настойчиво уклонялся.
- Не допущу, Мария Илларионовна, не допущу, - лукаво и грозно поблёскивал он выпученными глазами. - Так вся слава вам достанется, а я хочу, чтобы мне…
Он приготовил печенье со странным названием "утопленники" и настряпал коржиков. Мама только ахала.
- И где это вы научились? - допытывалась она.
- А вы?
- Так я же всю жизнь хозяйничаю.
- И я. Тоже всю жизнь. - Венедикт Петрович сказал это весело, а мне почему-то стало жаль его.
Я с нетерпением ждала, когда мы зайдем в его комнату. Мне она представлялась почему-то пустоватой, неприбранной, с холодными голыми стенами, - наверное, такое я вычитала где-то о жилище холостяка. Ничего подобного: в комнате было уютно и красиво. Низкая широкая тахта, письменный стол, платяной шкаф и книги, книги, книги… От них, по-моему, и было так уютно. Наверное, хорошо забраться на тахту, включить торшер и листать том за томом, посматривая на книги и зная, что их ещё много, хватит надолго. Когда-нибудь, надеюсь, я до них доберусь.
Над тахтой я увидела фотографию женщины. Резковатые, восточного типа, но очень правильные, четкие черты, густые черные локоны и какие-то пронзительные, гипнотизирующие глаза. Кто она - сестра, мать или… Разглядывать портрет, спросить о нем было неудобно; я старалась даже не смотреть в ту сторону.
Венедикт Петрович был и такой же, как в школе, и не такой - совсем простой, домашний и весёлый, настоящий "дядя Веня". Он сварил замечательный кофе, и даже папа, закоренелый чаёвник, тянул чашку за чашкой и все нахваливал. Мама (неисправимая!), словно желая "отомстить" Венедикту Петровичу, развернула на кухне кипучую - деятельность и курсировала от стола к плите и обратно, добавляя то одну, то другую постряпушку. Вот будет раздолье для мамы, когда у нас появится газ!
- Газ в квартире? - вырвалось у Рано удивлённо. - Ведь это же не девятнадцатый век - двадцатый. Они сами называли его "веком электричества".
- Видимо, мечта несколько опережала события, - пожал плечами Андрей.
- Да, - сказал Ярослав, - электричество было ещё далеко не всюду. Над городами стояли громадные облака дымов.
- Проблемы энергетики… - Андрей стал серьёзным. - Они и в наше время - одни из труднейших.
Сначала разговор шел нудноватый: "Ах, как вкусно" да "Ах, как сладко". Потом папа заговорил о книгах, удивился, что у Венедикта Петровича так много научной литературы. Разговор зашёл об уровне познания, о кибернетике, бионике, автоматике и других "иках" и "атиках". Тут я увидела, что я крайне отсталый элемент, ни черта в этих проблемах не понимаю. Но меня удивило, как свободно разбирается в науке и технике Венедикт Петрович. Откуда это у него? Я гордилась им и нет-нет да посматривала на папу: вот какой у нас дядя Веня!..
Мне было так хорошо с ними, но тут к папе пришли гости - Александр Лукич с женой, начальник их цеха. Раз Александр Лукич, значит, будут пить водку. И, когда Венедикт Петрович предложил мне остаться посидеть у него, я с радостью согласилась.
Мы с ним начали убирать со стола, как вдруг раздался стук и в дверь просунулась вихрастая голова Даниила Седых. Я хотела уйти, но дядя Веня не отпустил.
- Угощай гостя, - сказал он. - Я сварю свежий кофе, - и ушёл на кухню.
Даниил сник: видимо, в моей компании ему было не по себе.
- Ну, как встретил Новый год? - спросила я.
- Нормально. А ты?
- Тоже.
- Хороша погода сегодня.
- Ничего.
Такой "содержательный" состоялся у нас разговор. А минутой позднее, когда вернулся Венедикт Петрович, выяснилось, что Даниил новогоднюю ночь провел вовсе не "нормально", а просто великолепно. Оказывается, у них в семье традиция - в ночь на первое января выезжать на электричке за город, в лес. Там они зажигают костер, украшают настоящую, живую ёлку. Вот это я понимаю!
Когда дядя Веня спросил, а как встречала я, я сказала:
- Собирались у одних знакомых. Вы их не знаете. Хорошо было, весело.
Дядя Веня бросил на меня быстрый косой взгляд. Я подумала: "Наверное, мама сказала ему, где я была. Ну и пусть…"
- Чем же мы займёмся, товарищи люди? - Венедикт Петрович смотрел на нас из-за своих увеличительных стёкол с настоящей озабоченностью.
Даниил сказал, что ему пора уходить; я обрадовалась, но дядя Веня вовсе и не думал отпускать своего дружка. Он сказал, чтобы мы пока поиграли в шахматы, а ему надо кое-что сделать; потом мы все вместе отправимся на почтамт, а оттуда - в картинную галерею; там какая-то новая выставка из Москвы.
- Ты что, играешь? - небрежно спросил меня Даниил, кивая на шахматную доску.