- Тебе худо, Валя?
Видно, нервы у неё издерганные - она уже улыбалась. Правда, как-то не по-настоящему.
- С чего это мне худо? Ничуть… Адье, Ингочка, привет!
Она почти убежала - тоненькая, модная и… жалкая.
Что из того, что она старше меня? Ей, по-моему, трудно, она лишь храбрится, а многого не знает и не понимает. И, пожалуй, действительно наш "Искатель" не ответит на её вопросы.
И мне вот сейчас сделалось грустно и пусто. Характер у меня такой дурацкий, что ли?
9 февраля
Что-то происходит с Милой Цапкиной. Во-первых, мне кажется, она все хочет заговорить со мной и не решается. Во-вторых, что-то, должно быть, случилось между ней и Даниилом Седых. Он явно старается избегать ее, а она сделалась смирненькая и ходит за ним виноватая. На курносой физиономии Саши Петряева несвойственное ей выражение растерянности. Значит, и он не понимает происходящего.
Интересно… Володя Цыбин что-то стал лениться. Сегодня мы всем классом слушали его пикировку с немкой. А-Бэ с недоумением (один из лучших учеников - и на вот тебе!) выговаривала ему за неподготовленный урок. Она у нас умненькая: не просто на сознательность бьет, а подводит "жизненную базу". А-Бэ прекрасно знает, что Володя собирается "выбиться в физики". Поэтому мину под него она подводила примерно так:
- Ведь вы же умный человек, Цыбин, вы понимаете, как необходимо в наше время знание языков. Особенно научным работникам, инженерам, да, собственно, всем. Будете ли вы физиком-теоретиком или экспериментатором, вам не обойтись без систематического ознакомления с зарубежными источниками. Иначе вы не сможете быть в курсе дел по своей специальности. Вы меня понимаете, Цыбин?
Володя был безукоризненно вежлив:
- Да, Августа Борисовна, я вас понимаю.
- Так в чем дело?
- Я считаю, Августа Борисовна, что к тому времени, когда я кончу институт, знание иностранных языков будет совсем не обязательным.
- Наоборот, Володя, наоборот! Международные связи ещё больше расширятся.
- Но расширится, Августа Борисовна, и применение кибернетических машин. Все нужные переводы за меня в десять раз быстрее и точнее сделает электронный переводчик.
- Это несерьезно, Цыбин.
- Это, Августа Борисовна, я прочел у одного из виднейших академиков. Я полагал, что он человек вполне серьёзный.
Володя просто издевался над А-Бэ. Хотя в перемену, когда Цапкина напустилась на него, он уверял, что именно так и думает, как говорил.
- Ого, ты ещё можешь все-таки думать без помощи кибернетических устройств? - подковырнул его Даниил.
- Что поделаешь, сэр! Мы живем пока что в настоящем времени, а не в будущем.
- Все равно это чушь, - упрямо сказал Даниил. - Если все люди будут рассуждать, как ты, они через сто лет перестанут быть людьми.
- Мы проверим это не через сто лет, а через десять, - миролюбиво улыбнулся Володя.
- Мы это можем проверить и сейчас, - вмешалась Цапкина. - И вообще Седых говорит, по-моему, правильно.
Лучше бы уж не вмешивалась. Даниил тут же отошел, позвав куда-то своего Сашу-адъютанта. Спорить с Володей один на один Цапкина не решилась.
Была у Венедикта Петровича. Странно, вначале я думала: раз он в нашей квартире - будем видеться все время. Вовсе нет. Почему это я должна совать к нему нос?.. По-прежнему часто тарахтит его пишущая машинка, и по-прежнему он подкладывает под неё мягкую подстилку, чтобы стучала потише.
Сегодня я зашла попросить у него последние номера "Иностранной литературы". Он дал, долго смотрел на меня сквозь свои очки-лупы, потом улыбнулся:
- Что так редко заглядываешь?
Кто не знает дядю Веню - увидит, как он таращит внимательные марсианские глаза, и подумает: "Чудак какой-то пучеглазый". А он, может, и чудак, но очень милый и добрый. Человечный очень.
На столе у него я заметила тетрадь с надписью "Стихозы", с инициалами "Д.С." Я сразу догадалась: это Даниил Седых. Рука невольно потянулась, я её тут же отдернула, но дядя Веня заметил. Он сделал вид, что разглядывает что-то на столе, потом все же сказал:
- Дать почитать не могу - не мое.
Вот почему он тащил Даниила в наш литкружок! Любопытно, что там сочиняет сей отрок. Скрытный: ни разу не проговорился.
Все так же загадочно смотрела на меня черноглазая женщина с портрета, как будто гипнотизировала… Кажется, очень просто спросить: "Это чей портрет, Венедикт Петрович?" - а у меня язык не поворачивается. Ни за что не буду спрашивать!
А собственно, почему - загадочно? Это мне так кажется. А на деле, наверное, обычный портрет с самой обычной историей…
Уроки сделаны, сейчас засяду читать Стейнбека.
13 февраля
Товарищ Седых соблаговолил сегодня посоветоваться со мной насчет клуба. Подошли с Петряевым, разложили свою "канцелярию":
- Взгляни. Может, что подскажешь.
- С чего это вы мне показываете?
- Ну, ты же комсорг… Вспомнили!
Они показали списки членов клуба, проект Устава, наметки плана работы. (Я в списке есть. Когда Петряев требовал с меня "вступительный взнос", я предложила тему о телепатии - передаче мыслей на расстояние; только не знала, кто об этом может рассказать. В план её включили; в графе "докладчик" стоит: "пригласить из мединститута", в графе "ответственный" - "Холмова".)
План интересный. Что получится - посмотрим. В субботу первое, организационное собрание. Текст афиши у них уже готов. Я решила схитрить.
- Хорошо бы, - говорю, - афишу в стихах. Оригинальнее как-то. Кто-нибудь из вас сможет? - И смотрю на Даниила.
А он хоть бы хны, говорит:
- Можно. Попросим Цыбина, он изобразит. Может, "Д. С." - это вовсе не Даниил Седых?
- А что вы все вдвоем да вдвоем? Ведь Цапкиной собрание тоже поручило…
Даниил ничего не ответил. А Саша сказал, что они не вдвоем, а коллективно.
- Нам все помогали. Вот, например, ты. Смотри, какое талантливое предложение внесла: о те-ле-па-тии. Вся школа прибежит на это заседание…
Все это, конечно, с его плутовской улыбочкой.
17 февраля
На этой страничке, в стыке тетрадных листов, притаилась небрежно сложенная записка. Ярослав развернул ее. Записка начиналась четким, но чуть изломанным угловатым почерком:
"Холмова! Степан Иванович говорил: "Если сами, ещё лучше". Сходи к нему и напомни эти мудрые слова. Д. Седых".
Потом шло почерком Инги:
"У меня есть имя. Зачем к Степ. Ив.? Чтобы не было обычных "высоких представителей"?"
По краю записи - опять ровная вязь угловатых букв:
"Догадливость - ценное для комсорга качество. Д.С."
…За это короткое время они уже успели чуть-чуть привыкнуть к дневнику Инги, к именам её товарищей, к Даниилу Седых. Но вот сам он - уже знакомый, но далекий-далекий - ворвался живой в эту тетрадь со своей запиской, и то тревожно-томительное чувство, которое охватило их с первых страниц дневника, всколыхнулось с новой силой. Рано долго держала записку в своих тонких сильных пальцах, вглядываясь в нее, потом протянула Ярославу, сказала чуть слышно:
- Читай дальше.
Вчера произошли два "исторических" события: оргсобрание нашего клуба и… примирение тт. Холмовой и Цапкиной. Сие, конечно, должно найти достойное отражение в данных мемуарах.
Даниилу, да и всем нам, хотелось, чтобы никого из "начальства" на первом заседании не было. Не такие уж мы глупые и маленькие. Но Степан Иванович сказал:
- Ишь вы какие гордые! А если мне тоже любопытно? Или, может, я хочу приветственную речь закатить?
И пришел на собрание. Правда, сидел в сторонке, молчал, внимательно слушал и раза два одернул Яшу Шнейдера, который, по привычке, пытался командовать.
Даниил, хотя и старался быть спокойным и обычным, все же волновался, чуток важничал и выглядел напыщенно. Но все получилось здорово. Ребята, по-моему, заинтересовались всерьез. Утвердили Устав. Заседания договорились проводить два раза в месяц. Президентом клуба избрали Даниила, секретарем (совсем как в Академии наук) - Сашу Петряева. Меня тоже выбрали в Совет Искателей. Коротко и как-то очень по-дружески выступил Степан Иванович. От его слов душе сделалось тепло и широко.
Расходились мы взбудораженные, веселые, дружные - Искатели!
Вот тут-то и произошло второе "историческое" событие. Мы шли гурьбой, болтали о разных разностях. Мила Цапкина шла чуть позади. Я приотстала - поправить чулок, вдруг слышу тихое: "Инга!" Это окликнула Мила.
- Если ты не торопишься, - говорит она, - давай пройдемся.
Я пожала плечами:
- Давай.
Она молчала. Я догадывалась, о чем ей хочется заговорить, но тоже молчала. Дошли до сквера у почтамта. Она предложила: "Зайдем"? - мы зашли. Здесь было пустынно и славно. Мила остановилась и опять молчала. Потом вскинула на меня глаза:
- Инга, ты злишься на меня?
- С чего ты взяла?
- Я же знаю. Послушай. Давай забудем про эту ссору. И какая кошка перебежала нам дорогу?
Я её уколола:
- Ты - и вдруг кошка. Это же предрассудок, пережиток прошлого.
Она поджала губы. Я думала: сейчас повернется и уйдет. Но она сказала:
- Ладно уж. Кошка не кошка, а все получается глупо. Если я в чем неправа, ты меня извини. Давай - мир? - И протянула мне руку.
"В общем-то, действительно, что нам ссориться?" - подумала я и тоже протянула руку.
