Всего за 349 руб. Купить полную версию
- Ошкуй что кошка, тишком подберётся, - крикнул Фёдор из избы напоследок.
Хоть бы не говорил! Ещё страшнее стало. Вспомнил, как Степан рассказывал: "Ползёт ошкуй, чёрный нос лапой прикрывает, сам белый и снег белый - как его углядишь?"
И обрадовался же Ванюшка, когда отец со Степаном на тропе показались. Тут только почувствовал: замёрз здорово, ног не чует.
- Наработались мы, Стёпа, - сказал Алексей. - На сегодня будет.
Сбросив последнюю ношу, они вошли и остановились у порога. Ванюшка поспешил за ними. Дрова в печке уже прогорели, дверь закрыли. Ещё припахивало дымом, но от душного тепла словно домашним уютом повеяло, и от того посветлели суровые лица поморов.
- Спасибо, Федя, - ласково проговорил кормщик, - приютил ты наше зимовье, а где тепло да сытно, там беда не живёт. Собирай на стол, что бог послал.
С голоду почти не заметили, что медвежатина не солёная и подгорела на угольях. Из котелка, что кормщик на счастье прихватил с карбаса, напились горячей снеговой воды, согрелись.
Молодые ждали: какой разговор поведёт кормщик.
Теперь, когда дневные дела закончили и голод приглушили, на душе особенно стало тоскливо.
Старший немного помедлил, говорить не начинал, глядя на него и остальные молчали. Алексей Химков много лет уже ходил на карбасе кормщиком добывать морского зверя, а такая лихая беда случилась с ним в первый раз. И надо же было: взял в плаванье меньшого сына, Ванюшку, хотел приучать к морскому делу. Остальные двое тоже молоды, тоже глядят на него с надеждой - нельзя ему, старшему, голову вешать, духом пасть. Алексей затаил в груди вздох и выпрямился.
- У кого какой припас есть, выкладывай, - проговорил он так спокойно, точно сидел в своей избе на лавке. - Поглядим, чем на всю зимушку богаты будем. Духом крепче держитесь. Четверо нас, не в одиночку бедовать.
Он первый вытащил из-за пояса топор, положил на стол, за ним кремень, огниво и нож в крепких кожаных ножнах.
- Нож и у меня есть, а боле ничего нет, - проговорил Фёдор хмуро, но, положив нож на стол, с удовольствием его оглядел. Нож, и правда, был хоть куда: рукоятка медная, при ножнах кольцо тоже медное, к поясу привешивать. Ванюшка на него загляделся: у отца и то не такой ладный.
Степан живо повернулся, вытянул из-за спины с нар своё ружьё, положил на стол, любовно провёл рукой по стволу, словно кого живого приласкал, такая у него была привычка.
- На счастье ты его с карбаса захватил, - кивнул Алексей. Кабы не оно - может, мы бы сейчас тут не сидели.
- А наметил-то как! Прямо в глаз! - не удержался Ванюшка и вспыхнул в смущении: ведь к большим в разговор ввязался.
- А чего же не попасть, когда он сам мордой на пищаль налез, - отшутился Степан. Но тут же вздохнул, покачал головой. - Припасу поболе взять надо было. Не думалось, что карбаса нам не видать.
В роговой пороховнице пороха оказалось на двенадцать зарядов и столько же пуль-самоделок в кожаном мешочке у пояса.
Ванюшка заморгал было глазами, да вовремя покосился на Степана, сдержал слёзы.
- Тять, - робко проговорил он. - А у меня и вовек ничего нету. Я чего же буду делать? А?..
- Пáсти на ошкуев ставить, - весело подмигнул ему неугомонный Степан. - Их здесь видимо-невидимо, как курей. И ходить далеко не придётся, сами в избу просятся. Благодать!
- Не болтай лишку, - недовольно остановил его Фёдор. Одной беды посбылись, гляди, другой не накличь.
Степан взглянул на Фёдора, но смолчал, хоть и далось ему это нелегко: по живости своей он с трудом старался сидеть за столом спокойно. Фёдор давно ему досаждал. "Ему и при солнышке день тёмный", - досадливо подумал он.
В избе потеплело, все сняли шапки и верхнюю одежду. Стало видно, что у Степана волосы завиваются задорными колечками. От этого он казался чуть не ровней Ванюшке, хоть и был на десяток лет старше. И глаза карие с золотинкой, в них весёлая смешинка прячется. Степан славился удалью и меткостью стрельбы, любил при случае и прихвастнуть. Но сейчас хвастовства на требовалось, всем видно: огромная медвежья шкура закрывала нары и ещё на пол краем свешивалась.
- Нож ещё вот, - спохватился Степан и отцепил от пояса ножны не хуже Фёдоровых. - Без ножа человеку, пропасть, - договорил он. - Правда, Ванюшка?
Ванюшка досадливо мотнул головой, даже губу закусил от обиды. "И надо ему душу бередить. Ишь, дразнится, знает ведь, у меня…" Но тут Ванюшка даже в мыслях споткнулся: это что ж Степан делает? Говорит, а сам рукой чего-то шарит за пазухой. Достал… на стол кинул… Ой!
Ванюшка и дышать перестал, а Степан, улыбаясь, говорит:
- Хватай живее, а то назад заберу, коли тебе не требуется.
А на столе лежит… ещё нож, другой, не в такой богатой оправе, всё ж настоящий, охотницкий.
Ванюшка медленно протянул руку, а сам не оторвётся от Степановых глаз.
- Стёпа, - сказал тихо с трудом, - неужто, правда, мне даёшь?
- Кривда - засмеялся Степан. - Бери, говорю, теперь ты груманлан настоящий.
- Спасибо, - только смог выговорить Ванюшка и так стиснул рукоятку ножа, что даже пальцы побелели.
- Спасибо, Стёпа, - сказал просто и кормщик. - Ведь не подумал я и ему нож захватить.
- Обрадовались, - пробурчал Фёдор. - С таким богатым припасом что делать-то будем?
Брови кормщика чуть заметно сдвинулись. Фёдор и в удачливый год хмурый, туча-тучей ходит, смеха от него никто не слыхал. А теперь и вовсе тоску нагонять станет. Но сказал только:
- Держись, Фёдор, море, оно слабодушных не любит. Уразумел?
Фёдор угрюмо покосился на кормщика, буркнул неохотно:
- Уразумел. - И отвернулся.
Степан не вытерпел:
- Что делать будем? А олешков бить. Их тут, должно, тоже невидимо. И непуганые они, потому тут безлюдно. С моим припасом дюжину достану. А там оглядимся - что дальше делать.
Строгие глаза Алексея потеплели: этот головы не повесит и других утешит.
- Добро, - проговорил он. - Коли так, ты завтра на промысел ступай, поглядим, сколь олешков достанешь. А нам с Фёдором шкуру надо до пути довести, чтобы не пропала. Добро с ней, не на голых досках спать.
- Вчера, чай, доски мягче пуха были, - шутил Степан, укладываясь на нары. - Ванюшка, иди ко мне под бочок, коли ещё ошкуй в избу залезет, чтоб с тебя починал.
- Сказано, не трепли языком, бестолковая голова, - сердился Фёдор. - К ночи дело, а он беду накликает.
Степан промолчал, вскоре послышался его храп. Поворочавшись, заснул и Фёдор. Лишь тихо лежал Алексей. К нему сон не шёл. Каждому за себя забота, а ему - за всех. И за тех, кого унесло на карбасе. Кто знает, какую судьбу им море сготовило? Но горевал он тихо, чтобы других не будить, пока сон не сморил и его.
Доска-задвижка у окна скрипнула, чья-то рука её отодвинула. Бледный утренний свет нехотя заглянул в избу, зато мороз проворно просунул за ним мохнатые белые лапы: стена около окна сразу засеребрилась пушистым инеем. На нарах недовольно заворчали: кому вздумалось холоду напускать, или в избе своего не хватает.
- Вставай, ребята. Печку я затопил, окна если не открыть - в дыму не продохнёшь.
С кормщиком не поспоришь. Три пары ног проворно ссунулись с нар на землю. Холодно, а всё не так, как вчера: шкура медвежья греет, и печка, какая ни на есть, дымит, а теплом помогает. Но поморы к этому привыкли: открыли оконце и сели на полу. Дым клубами стлался под потолком. Так можно было подождать, пока печка разогреется как следует и дрова прогорят, хотя першило в горле и глаза щипало до слёз. Кормщику пришлось хуже других: Степана ростом бог не обидел, а Алексей был выше его на целую голову, чуть головой в крышу не упирался. Даже сидя на полу, нагибался чтобы в самый дым головой не попасть.
По избе пошла сырость, с потолка закапала чёрная копоть. Копотью и жареная медвежатина припахивала, но на это никто не обижался. Зато вдосталь наелись, больше уж некуда было.
С медвежатиной расправились быстро: Алексей торопил, а зачем - сказать не хотел, лишь хитро усмехнулся. Наконец готово. Подпоясались, рукавицы натянули, хотя и не поздняя зима, а в этих краях мороз и осенью не шутит. Окно опять плотно доской задвинули: печной дым через него уж вышел, а тепло надо беречь. Шли по берегу, Фёдор, не торопясь, в развалочку, а Степан с Ванюшкой от нетерпения бока вдруг другу протолкали, но со спросом не лезли, знали: кормщик, когда надо - сам скажет.
Прошли уже порядочно. Алексей подойдёт к куче плавника, посмотрит, головой качнёт и дальше шагает.
- Чего ему надобно? Ищет, словно чего потерял.
Это Фёдор поговаривает, негромко так.
Но вот Алексей остановился.
- Степан свою дюжину олешков промыслит, и боле пищаль его ни на что не сгодится, - сказал он. - А нам как дальше жить?
Все молчали, не отрываясь смотрели на него. Кормщик спрашивает, а сам, наверное, что-то удумал.
- Стало быть, нам на дале новую охотницкую снасть ладить надо, - договорил Алексей и ближе подошёл к куче плавника. - Дерева тут на всё найдётся: с елового, а ещё лучше с лиственничного, корня лук согнём, палки, вот они, на стрелы пойдут, а покрепче - на кутела сгодятся да на рогатины, коли ошкуй встретится. Заживём - не пропадём.
- А мы с Ванюшкой пропадать и не думали, - весело отозвался Степан. - Правда, Ванюшка?
Ванюшка в ответ толкнул Степана в бок, глаза его сияли.
- Тятя что надо удумает, я знаю, - шепнул он. Один Фёдор недоверчиво покачал головой.