Толя удивлялся. Димка словно стал чтецом-декламатором. Наверно, на репетиции у девчонок научился. Голос у него был сочный, задористый.
Когда Димка сел на место и Ирина Николаевна поставила отметку, Федя Горшков, сидевший на первой парте, обернулся к Димке и растопырил пять пальцев.
- У тебя, Дима, - сказала Ирина Николаевна, - появилась в чтении выразительность. Это хорошо. Но в следующий раз, когда ты будешь выходить к доске, всегда заправляй рубашку.
Димка конфузливо, ребром ладони, заправил рубашку.
- Теперь отвечать пойдет Парамонов. Прочти этот же отрывок.
Толя, оторвавшись от своих нот, подумал: "Ну, Юрка начнет сейчас плавать!"
И действительно, Парамонов что-то мямлил, путал слова, пропускал фразы. Он стоял высокий, широкоплечий, с умным лицом - прямо дяденька! И даже как-то неловко было за него, что он так отвечает. А подсказывать ему было нельзя. Обычно Ирина Николаевна за это ставит двойку не тому, кто подсказывает, а тому, кто отвечает.
Когда Парамонов пошел к парте, Федя Горшков показал ему три пальца и махнул рукой - дескать, не горюй, тройка тоже отметка!
Ирина Николаевна закрыла классный журнал и встала со стула.
- Сегодня, ребята, мы начнем новую тему: творчество Николая Алексеевича Некрасова.
Толя поставил на парту локти и подпер кулаками голову.
- Ирина Николаевна, - вдруг встал с места Парамонов, громко хлопнув крышкой парты, - а вы мне неправильно тройку поставили.
- Садись, садись ты, Парамонов! - закричали на него с разных мест.
- Подождите, ребята, - сказала Ирина Николаевна. - Это почему же, Парамонов, ты так считаешь?
- Я учил, учил, а вы мне тройку!
- Я чувствую, что ты учил, но учил слабо, поэтому я и поставила тройку. Садись. А вообще, после уроков зайди ко мне с учительскую.
- Вы мне сначала четверку поставьте, а потом я зайду! - пробурчал Парамонов, садясь за парту.
Ирина Николаевна пристально посмотрела на него и как ни в чем не бывало начала рассказ:
- В сороковых годах прошлого столетия Николай Алексеевич Некрасов был уже известен всей России как революционно-демократический поэт. - Ирина Николаевна ходила по классу. - Продажный журналист Фаддей Булгарин доносил начальству: "Некрасов - самый отчаянный коммунист; стоит прочесть его стихи и прозу, чтобы удостовериться в этом. Он страшно вопиет в пользу революции…" Поэт, действительно, призывал к революционной борьбе…
Ирина Николаевна умолкла, чуть поджала нижнюю губу и опустила глаза, будто что-то вспоминая, потом вскинула голову и вдруг голосом изменившимся, ставшим чеканным, прочла:
Иди в огонь за честь отчизны.
За убежденье, за любовь…
Иди и гибни безупречно.
Умрешь не даром: дело прочно,
Когда под ним струится кровь.
В классе была тишина. Сидели ребята по-разному: кто подперев кулаками подбородок, кто навалившись на парту, кто, наоборот, откинувшись на спинку и заложив руки за голову. Один только Парамонов нашел где-то беленькую, будто тополиную, пушинку и, подкинув ее над головой, тихонько дул в нее. Прозрачная пушинка медленно плавала в воздухе. Она то взлетала вверх, то опускалась, переворачиваясь вокруг себя, то вдруг отлетала далеко от Парамонова, и он вынужден был хватать ее рукой. Пушинку постепенно заметили все ребята, оживились, и по классу пошло легкое движение.
Ирина Николаевна оглядела всех, потом посмотрела на себя - может быть, одежда не в порядке, - и вдруг, опять взглянув на класс, спокойно сказала:
- Ну-ка, Парамонов, убери свой планер!
Интерес к пушинке у всех сразу пропал. Ирина Николаевна продолжала урок.
- А вот интересно, ребята, - сказала она, - кто из вас читал роман Чернышевского "Что делать?"?
- Я! Я читал! - послышалось с парт, и несколько рук взлетело вверх.
- Хорошо… Это произведение, которое сыграло огромную революционную роль в России, вы будете изучать в девятом классе, но сейчас мне бы хотелось рассказать вам о любопытном событии из истории редактирования Некрасовым "Современника". Событие предшествовало выходу в свет этого романа.
Парамонов не унимался. Он положил под ботинок шестигранный карандаш и прокатил его по полу.
"Р-р-р", - заурчало в классе. Но на это никто не обратил внимания.
Парамонов сильней нажал на карандаш, и в классе уже ясно кто-то хрюкнул.
Димка рассердился на Парамонова и послал записку: "Парамонов, перестань, хуже будет!" - но тот опять прокатил карандаш под ногой.
- 7 июля 1862 года царское правительство заключило Чернышевского в Петропавловскую крепость. Сидя в тюрьме, Николай Гаврилович много читал и писал. И здесь-то, за решеткой, при свечном огарке, он создал свой замечательный роман "Что делать?" и отправил его Некрасову в журнал. Дальше было вот что… Об этом пишет в своих "Воспоминаниях" близкая подруга Некрасова…
Ирина Николаевна достала из портфеля книгу с бумажной закладкой и, развернув ее, стала читать:
- "… редакция "Современника" в нетерпении ждала рукописи Чернышевского. Наконец она была получена со множеством печатей, доказывавших ее долгое странствование по разным цензурам. Некрасов сам повез рукопись в типографию Вульфа, находившуюся недалеко - на Литейной около Невского. Не прошло четверти часа, как Некрасов вернулся и, войдя ко мне в комнату, поразил меня потерянным выражением своего лица.
- Со мной случилось большое несчастье, - сказал он взволнованным голосом, - я обронил рукопись!
Можно было потеряться от такого несчастья…
Некрасов в отчаянии воскликнул:
- И чорт понес меня сегодня выехать в дрожках, а не в карете! И сколько лет прежде я на ваньках возил массу рукописей в разные типографии и никогда листочка не терял, а тут близехонько - и не мог довезти толстую рукопись!".
Вдруг Ирина Николаевна встала из-за стола:
- Парамонов, выйди из класса!
- За что? - угрюмо спросил Парамонов. - Это не я.
- Не важно, ты или не ты, а выйти я прошу тебя!
- А я не пойду.
- Хорошо. Я не буду продолжать урок до тех пор, пока ты не уйдешь из класса.
Парамонов молчал.
- Значит, как: ты или я, кому уходить? - спросила Ирина Николаевна и взглянула на часы; до конца урока оставалось три минуты.
Парамонов, насупившись, водил указательным пальцем по парте.
- Выходи, Парамонов! - зашептали со всех сторон ребята.
А Петя Маркин, сидевший сзади Парамонова, даже ткнул его линейкой в спину. Но Парамонов не двигался.
Ирина Николаевна спокойно закрыла свой портфель и, сказав: "До свиданья, ребята", вышла из класса. Это был маневр. По ее расчету, класс не мог равнодушно отнестись к этому факту.
И сразу же в коридоре зазвенел звонок.
- А как же, Ирина Николаевна, рукопись - нашли ее? - крикнул кто-то вслед.
Но учительница не услыхала этого вопроса.
С минуту все молчали, потом вдруг взревели:
- Иди, Парамонов, немедленно извиняйся!
- Ребята, тащите его за шиворот отсюда!
- Выгнать Парамонова из пионеров! - вдруг закричал Димка. - Такой интересный урок сорвал! Он всегда нам свинью подкладывает!
- Но, но! Полегче в формулировках! - сказал Парамонов.
Он вытащил из парты книжки и тетради, засунул их за пояс штанов и пошел из класса. За ним поднялся с парты Федя Горшков.
Проходя мимо Димки, Горшков тихо сказал:
- Сознательный стал, да? Допоешься у нас!
- Ничего, как бы ты не запел вместе с Парамоновым, - ответил Димка и обратился к Толе: - Знаешь, давай сейчас созовем совет отряда, а?
- А что дальше?
- Примем меры!
- Какие? - спросил Толя. - Что с ним сделаешь? Лучше, я считаю, с ним надо по-мирному.
- А мне кажется, что его нечего уговаривать. Мы его уже окружали вниманием, а он как был, так и остался! И, главное, он Горшкова сбивает. Надо нам к Парамонову сходить домой.
- А я говорю - подождем. Ты что хочешь, чтобы он нам всем за это обследование сальто через лестницу устроил?
- Надо быть принципиальным и решительным. Вот возьми семьсот тридцать девятую школу…
- Знаю, знаю, что ты хочешь сказать! - перебил Толя. - Что там нет ни одного второгодника. Ну так что ж? Это может быть в женской школе, а в мужской никогда не будет.
- Почему?
- За это все данные: девчонки тихие, а ребята буйные!
- Скажите, какой теоретик! Я тебе, как председателю совета отряда, советую…
- Ну, знаешь ли, без твоего ума проживу! Как говорится, не лезь поперед батьки в пекло, а по-русски - не суйся, куда не просят.
- Это мое дело - соваться или не соваться. А ты тряпка!
- Сам ты швабра! И отойди от моей парты!
- А это твоя, что ли, парта?
Димка случайно заглянул в раскрытую Толину тетрадь и увидел в ней нотные линейки. Сверху стояло: "Весенний этюд. Посвящается Ане С.".
От такого открытия Димка прямо окаменел. "Вот, оказывается, чем он на уроке занимался!" Но Толе он ничего не сказал.