- Помогите… - расслышали они. Кусты затрещали, кто-то медленно пробирался сквозь них, ближе, ближе…. Мальчики замерли. Ветки раздвинулись, и показалась голова человека. Глубокая царапина тянулась по голому черепу, длинная, промокшая от крови борода волочилась по земле.
- Дедушка Никита, - с трудом произнёс Федоска. - Дед… - и растерянно замолчал.
- Пить, детки, пить, - невнятно проговорил старик.
Саша еле успел подхватить его: дед Никита, стоя на четвереньках, пошатнулся и чуть не ткнулся головой в крапиву.
- Воды, - повторил он, но проворный Федоска уже успел сбегать к речке и возвращался, поддерживая обеими руками свёрнутый лист лопуха с водой. Дед Никита погрузил в него лицо, и Саша вздрогнул: вода, вытекавшая из лопуха, окрасилась в красный цвет.
- Спасибо, - уже твёрже сказал дед Никита и, приподнявшись, оглянулся, подвинулся к плетню, где кусты были гуще. - Спасибо, что старому помогли. Бежать надо, куда подальше. Может, те, проклятые, сюда вернутся и нас позабивают.
Старик помолчал, с трудом переводя дыхание.
- В грудь били, - проговорил он и со стоном кашлянул. - Всех, всех положили. - Он опустил голову, добавил тише: - Баб, ребятишек, всех.
- А бабушка Ульяна? - взволнованно спросил Саша и вскочил на ноги. - Дедушка, а бабушка Ульяна?
- Сядь, - сердито сказал дед, кашлянул и простонал: - Сядь, может, ещё увидит кто… Всех, говорю тебе, в школу тащили…
Федоска молчал. Он всё ещё держал в руке лопух, из которого поил деда водой, и, старательно отрывая от него кусочки, раскладывал их рядышком на земле.
- Дед, - спросил он негромко, - а может, есть ещё такие, что убежали, а?
Дед Никита не ответил.
По листку крапивы полз мохнатый червяк, весь в жёлтых и чёрных полосках. Вот он свесился с листа, изогнулся, собираясь перебраться на соседний лист. Он был такой забавный и спокойный, что Саше вдруг показалось, будто ничего страшного и не было. Вот он сидит и смотрит на червяка, а поднимет глаза и увидит дедову хату и деда на завалинке с недоконченным лаптем в руках…
Но тут Федоска крепко ткнул его в бок. Саша вздрогнул и поднял глаза. Хаты не было, не было и завалинки. Дед Никита сидел на земле, тяжело опираясь спиной о плетень, и, свесив голову на грудь, дремал.
- Пойдём, - тихо проговорил Федоска, - поглядим, может, и вправду кто ещё живой остался. Дед, мы скоро придём.
Дед Никита не шевельнулся. Мальчики тихо поползли вдоль плетня. Федоска уже приподнялся, собираясь перелезть через него, но вдруг остановился и проговорил дрожащим голосом:
- Ой, бабка Фиона лежит! Глянь, Сашка!
Саша закрыл лицо руками.
- Не буду, - сказал он. - Не буду смотреть! Ползём дальше, Федоска, может, ещё живых найдём.
Но Федоска не двинулся.
- Добрая она была, - невнятно и точно сердито проговорил он. - Яблоки у неё всегда таскали. Слова не скажет, м-м-м…
Последних слов Саша не разобрал, потому что Федоска вдруг схватил зубами рукав рубашки и замотал головой, словно хотел оторвать его. Но Саше и без слов было понятно. Он поднялся и потянул Федоску за другую руку.
- Пойдём, Федоска, - повторил настойчиво. - Может быть, живых найдём.
Федоска постоял ещё, выпустил рукав и почти побежал вдоль забора.
- К бабке Ульяне пойдём, - сказал он. - Тут их мало лежит, всех в школу согнали. И гранаты туда кидали. Я видел.
- Я тоже, - тихо ответил Саша.
Малинка была невелика, всего дворов двадцать, но теперь выгоревшее, открытое место казалось мальчикам очень большим. Они шли по единственной улице, вдоль страшного ряда почерневших и обугленных печей. Около каждой печи Федоска оборачивался и, не останавливаясь, говорил Саше:
- Дяди Ивана это была хата, Малашонка. А это Кострюкова, а эта Арийки, мельничихи. Гляди: горшок на загнетке стоит!
Его сдержанный шёпот, казалось, раздавался по всей деревне. Около одной большой печи, весь скрюченный, полурастопленный сильным жаром, лежал большой медный самовар.
- Гляди, - начал опять Федоска, но вдруг схватил Сашу за руку и присел за кучку лежавших возле дороги кирпичей.
- Слышишь? - шепнул он. - Никак, домовой это.
В тишине чуть звякнул закрывавший печку железный лист. В печке послышался вздох, лист опять шевельнулся…
Дрожь Федоски передалась и Саше, он тоже присел за кирпичами, оглянулся назад, но тут же опомнился.
- Домовых не бывает, - сказал он как мог твёрдо. - Это живое!
Но Федоска упрямо замотал головой.
- Бывает. Домовой, и кикимора, и леший - все бывают. Ему теперь жить негде, так он в печку убрался. Вот.
В печке опять что-то завозилось. Саша вздохнул, поёжился.
- Живое! - уже твёрже повторил он. - Я открою, - и, решительно шагнув вперёд, взялся за заслонку.
Но тут Федоска с такой силой дёрнул его за рукав, что заслонка вылетела и покатилась по земле.
В тёмной глубине печки зашевелились две маленькие фигурки. Глаза на чёрных рожицах блестели, точно огоньки.
- Домовой в печке не живёт, - послышался детский низкий голос. - Домовой под печкой. Тут мы с Маринкой живём. Мамку ждём.
- Гришака?.. - удивился Федоска. - Ты что тут делаешь?
- Мамку ждём, - упрямо повторил детский голос. - Куда ей деваться? От печки-то?
Федоска тихонько толкнул Сашу.
- Не придёт она к печке, - шепнул он. - Ты им не говори только.
Голос Федоски стал мягче. Он нагнулся к малышам и договорил почти ласково:
- Сидите уж. Мы опять придём.
- Есть хочу, - протянул другой, тоненький голосок.
- Я тебе что сказал?! Жди. Придёт мамка. - Гришака проговорил это грубым голосом, точно взрослый. Затем протянул руку к отверстию печки.
- Закрой, - сказал он и неожиданно всхлипнул. - Закрой, не то ещё опять придут те-то. А мамка нас и так найдёт.
Саша открыл было рот, хотел что-то сказать и не смог. Он молча просунул руку в печку и погладил чёрную головёнку, отчего и его рука стала чёрной. Потом придвинул заслонку и кивнул Федоске: идём.
Мальчики не заметили, как вышли на середину того, что было прежде улицей.
Вдруг Саша остановился:
- Сидит вон кто-то, - сказал он шёпотом. - Смотри! У дороги, на чём-то обугленном, сидела женщина.
Она согнулась и, опираясь подбородком на сложенные руки, неподвижно смотрела вперёд.
- Бабушка Ульяна, - крикнул Саша и бросился вперёд. - Бабушка Ульяна! - повторил он задыхаясь.
Старуха обернулась.
- Дитятко? - проговорила она тихо и, не вставая, протянула руки.
- Бабушка Ульяна! - Саша, упав на колени, спрятал лицо в складках широкой юбки, а старуха нагнулась и, обхватив руками его голову, едва слышно добавила:
- Живой ты, дитятко моё, живой. А я уж не ждала…
Наплакавшись, Саша некоторое время не шевелился: ему было страшно поднять голову и опять увидеть разорённую деревню.
Маленькая старушка, которую он впервые увидел сутки назад, теперь была для него единственным родным существом.
Федоска тронул его за плечо. Саша обернулся.
- Будет реветь, - проговорил Федоска почти прежним грубым голосом. Что делать-то будем? - озабоченно спросил Федоска.
Бабушка Ульяна тоже подняла голову и ладонью вытерла глаза. Саша взглянул на неё и всплеснул руками:
- Бабушка, - вскрикнул он, - а волосы-то у тебя!..
Косы бабушки, всегда аккуратно прикрытые платком, распустились и беспорядочно лежали по плечам. Но теперь они были совсем седые.
Старуха взяла в руку прядь волос, посмотрела на них и покачала головой.
- Бог с ними, - сказала она, - как ещё они на голове моей удержались. Чего я насмотрелась, нельзя вам того, ребятки, рассказать: вам ещё жить надо, а с того жить не захочется. Близнецов Дарёнкиных да Наталкиного Ванюшку в конопли я запрятала, накормила, спят они там. Мужики, которые на войну пошли, может, живы останутся. Отец твой, Федоска, тоже вернётся…
- М-м-м… - Лицо Федоски скривилось, он не сдержался и, отвернувшись, заплакал грубым, недетским плачем. Перестал так же внезапно, как начал, вытер глаза рукавом рубахи и обернулся к бабушке Ульяне с виду уже спокойный.
- Вернётся, - уверенно проговорил он и крепко стукнул кулаком по ладони другой руки. - Отец, он вернётся!
Федоска хотел ещё что-то добавить, но посмотрел по сторонам, отошёл и задумался.
Бабушка Ульяна встала, отряхнула юбку, осмотрелась, точно ища чего-то, и проговорила вполголоса:
- А ну, чтой-то у меня в кармане лежит…
Эта привычная фраза как будто сразу её успокоила: быстрые загорелые руки захлопотали около одного из карманов пёстрой юбки, и она протянула мальчикам ломоть чёрного хлеба.
- Уж знаю, что голодные, - ласково проговорила бабушка Ульяна.
Саша думал, что ему уже никогда есть не захочется. Но хлеб растаял во рту, будто его и не было, и тут-то есть захотелось по-настоящему. Федоска справился со своим куском ещё быстрее и, запрокинув голову, осторожно высыпал в рот крошки с ладони.
- Бабушка, ты нам хлеб отдала, а сама, наверное, не ела, - спохватился Саша.
Но старуха покачала головой.
- До еды ли мне теперь, - сказала она. - Ваше дело молодое. - И вдруг всплеснула руками: - Ой, малыши-то в коноплях уж не плачут ли?
- Ещё есть двое, тётки Алёны, - заговорил Федоска. - В печке сидят, мамку ждут. Как они туда только успели. Дед Никита тоже живой.
- Головушка бедная! - только и сказала бабушка Ульяна и, проворно вскочив на ноги, почти побежала по улице.
Вскоре она была уже на месте.
- Детушки мои! - протянула руки в глубь печки и через мгновенье прижала к груди маленькую, перемазанную и горько плачущую Маринку.