ЕЩЕ РИСУНОК
- Николай, там осьминога привезли! - сказал мне Дед.
- Где?
- На первом причале. На сейнере лежит.
Я схватил альбом и побежал.
У причала стоял малый рыболовецкий сейнер - МРС. На палубе в дощатой выгородке была навалена и пластами рыба. Она тускло поблескивала, как жесть.
Поверх рыбьих приплюснутых тел лежало что-то фиолетовое, в пятнах. Это был осьминог. Он скорчился, застыл и был похож на лепешку студня.
Вот он какой!
Я спросил рыбаков:
- Можно мне его взять?
- Варить?
- Рисовать.
Поздно. Мы уже на завод сообщили. Сейчас его заберут.
- Я недолго…
Осьминога вытащили на причал.
Он был вялый, ни одно щупальце не шевелилось. Глаз не было, только по бокам головы две плотно закрытые щелки.
Я развел щупальца, присел на корточки и стал рисовать.
На рисунке я сделал осьминога не таким плоским и дряблым.
По-моему, получилось хорошо.
Только кончил, пришли две женщины в ватниках, положили осьминога на носилки и унесли. Он лежал на носилках как пласт. Тело его в такт шагам тряслось и покачивалось.
Итак, еще один рисунок! Есть еще одно морское животное.
ПУСТАЯ КОМНАТА
Каждое утро, когда я шел на катер и проходил ворота, меня останавливала старуха сторож.
- А, это ты, батюшка? Все ходишь? - спрашивала она.
- Хожу.
- Все общим житьем живешь?
- В общежитии.
- А у меня комната пустая…
Старуха вздыхала.
Однажды я не выдержал.
- Бабушка, - сказал я, - не беспокойтесь, мне и там хорошо. А комната вам самой нужна.
- Не нужна теперь, - сказала старуха. - Сын прежде в ней жил.
- Он что - уехал?
- Погиб… Водолазом был… Прошлым летом погиб…
Старуха стояла в воротах и как-то странно, просительно смотрела на меня.
Я смутился.
- Если кому-нибудь понадобится комната, я скажу. Я обязательно пришлю таких людей к вам, - сказал я. - Скоро мои знакомые из Владивостока должны приехать.
Я сказал и подумал, что Букину и Лизе незачем останавливаться у кого-то на один день.
Просто мне хотелось ободрить старуху. Уж очень невеселой она выглядела.
ПОД ВОДУ
На катер для меня притащили легководолазный костюм и помпу.
- Только сначала сдашь зачеты, изучишь правила, тебя осмотрит врач, - сказал Телеев. - Чтобы все было в ажуре. А то отвечай за тебя.
- Отвечать все равно придется, - сказал Дед.
Он не очень-то верил, что на Черном море я уже опускался с аквалангом.
Для пробы меня опустили на пятнадцать минут около причала, на глубину три метра.
Сначала надели костюм. Он был как детская матрешка: из двух половинок. Рубаха и штаны надевались на широкое стальное кольцо-пояс. Поверх пояса затягивалось второе кольцо. Половинки соединялись, прижимались друг к другу. Шлем у костюма был мягкий, похожий на капюшон, только с маской.
Меня одели и начали опускать. Опускали постепенно. Вода была мутная. Ничего, кроме обросшей ракушками причальной сваи, я не видел. С моря шла зыбь. Меня качало и ударяло о сваю. Стук головой, стук! Я сразу попросился наверх.
- Написано в инструкции: первый раз держать пятнадцать минут, - ответил по телефону Телеев.
На шестнадцатой минуте меня вытащили.
- Вот теперь можешь опускаться. Снимай и рисуй под водой сколько хочешь! - сказал Телеев. - Самочувствие как?
- Ничего. Сваи у вас что - железные?
- Железные.
- Чувствуется!
ЕЩЕ ТЕЛЕГРАММЫ
Не успел я прийти домой, как мне вручили новую телеграмму:
ТВОЮ ТЕЛЕГРАММУ ПОЛУЧИЛИ ТЕЛЕГРАФИРУЙ ПОДРОБНОСТИ РАБОТЫ
МАМА ЗИНА
Я ответил:
НАЧАЛ СПУСКИ УДАРИЛСЯ ГОЛОВОЙ О СВАЮ
КОЛЯ
"ВИСЮ"
Через два дня я опустился в водолазном костюме в море.
Мы работали у восточного берега острова.
Берег был пустынный.
На нем стояли, как изваяния, каменные столбы.
- На острове Пасхи в Тихом океане есть очень похожие фигуры, - сказал я, - только они изваяны рукой человека, а эти?
- Ветер да море, - сказал Телеев. - Бывает, заштормит, так их водой, как ножом, режет.
Он сидел на перевернутом ящике и отдыхал, прежде чем пойти второй раз под воду.
Одели и меня. Я взял фотоаппарат, мешочек из полиэтилена, выждал, когда запустят помпу, проверил телефон, закрыл окошко маски и полез за борт.
Последняя ступенька лесенки. Я шагнул вниз, за окошечком запузырилась вода.
Меня опускали, держа за шланг и сигнальный конец, Шапулин и Жаботинский.
Опускали быстро. Мимо прошел черный катерный борт. Наискосок в сторону убежал якорный канат.
Из голубой тьмы вынырнуло и стало приближаться морское дно.
Я уже почти касался его ногами, как вдруг дикая боль вошла в уши. Будто в барабанные перепонки кто-то сунул по гвоздю и, проткнув их, стал сверлить мозг. Я закричал.
- В чем дело? - спросил Шапулин.
- Стой!
Спуск прекратили.
- В чем дело?
- Уши!
Меня стали поднимать. Я не чувствовал ничего, кроме боли в ушах. Только когда мое плечо стукнулось о дно катера, боль немного утихла.
- Ну как? - спросили по телефону.
Я молчал.
- Будете выходить?
- Повисю.
Я висел под катером, следил, как притупляется боль в ушах, и раздумывал: как надо говорить - "вишу" или "висю"?
Ни одного правила грамматики вспомнить под водой я не мог.
НАВЕРНОЕ, "ПОВИШУ".
- Давайте опускайте! - сказал я наконец. - Только осторожно.
Потихоньку, с остановками, меня опустили на дно.
Оно было покрыто крупной белой галькой. Кое-где среди камней росли кустики бурых водорослей. Пучеглазая камбала подплыла и легла рядом.
Она, наверно, первый раз в жизни видела человека.
Я присел на корточки, протянул руку и потрогал ее. Рыбина не шевельнулась.
Я поднял бокс с фотоаппаратом, навел его на камбалу, щелкнул и сообразил, что не взвел затвор.
Камбала терпеливо ждала.
Я снял ее три раза подряд. Только тогда она уплыла.
ТОТ САМЫЙ ТРЕПАНГ
Кто-то схватил меня за ногу. Я вздрогнул.
Позади зеленой горой стоял Телеев. Через окошки в шлеме было видно, что он улыбается. На берегу или на катере я ни разу не видел, чтобы он улыбался, а тут под водой - пожалуйста!
Я уселся, вытянул ноги и стал фотографировать.
Я фотографировал, как работает водолаз.
Телеев брел по дну, сильно наклонясь вперед. Он шел, как идут против ветра, рывками таща за собой шланг. В одной руке у него была питомза, в другой - острый крюк с рукояткой - багорок.
Багорком он подбирал трепангов.
Трепангов было много. Они лежали толстые, шишковатые, припав плоскими животами ко дну.
Телеев подходил, накалывал трепанга, стряхивал его с багорка в питомзу. Мешок волочился за ним, как раздутая от проглоченной добычи змея.
Я пошел было за Телеевым, но скоро отстал: не сразу понял, что идти надо, почти касаясь телом грунта, почти ложась и глубоко зарывая носки галош.
Каждый шаг давался мне с боя. К тому же я забыл, что меня держит на месте шланг.
- Потравить? - спросил наконец Шапулин.
- Потрави.
Он дал шлангу слабину, и идти сразу стало легче.
Я не захватил с собой багорок и помогать Телееву не мог. Я уселся около якоря. От него отходил вверх канат. Прямо надо мной на этом канате, как дирижабль на привязи, плавал катер.
Я снял его и стал собирать в пластмассовый мешок жителей морского дна.
Их я зарисую на палубе сразу же, как только поднимусь. Пока они живые, пока не изменили форму и цвет.
На камнях сидело несколько бурых актиний. При моем приближении они спрятали щупальца, сжались, замерли и стали похожи на грибы.
Лиловые, с красными пятнышками морские звезды копошились среди камней.
Из-под одной звезды торчал белый раскисший хвост полусъеденной рыбины.
Я положил в мешок звезду, актинию, несколько трепангов.
Рядом с полусъеденной рыбиной лежал на гальке еще один трепанг. Он был, наверное, дохлый или больной - бесцветный, желтовато-серый. Я не хотел его брать, но увидел, что шишечки на его спине шевелятся.
Бросил и его в мешок.
- Поднимаем! - сказал Шапулин.
Поднимали меня осторожно, с выдержкой.
На палубе я снял рубаху и привалился спиной к борту.
В ушах потрескивало.
Телеев был еще на дне.
Он набрал уже третью питомзу.
Я вытряхнул содержимое своего мешка на доски.
- О, - сказал Веня, - белый трепанг!
Я удивился.
Так вот он какой, знаменитый белый трепанг!
Очень обыкновенный.