- Что ты расселся, как барон? - визжал он, когда Сема, уставший от пинков, опускался на табурет. - Ты думаешь, мы тебя будем даром кормить? У тебя руки отсохли? - И, подняв с пола картофельную шелуху, он совал ее Семе в лицо: - Ты не можешь убрать это, мальчишка!
Сема покорно выполнял приказание.
В кухню забегал племянник хозяина Мордх. Раздувая ноздри, он говорил:
- Хорошо пахнет. Кажется, сегодня борщ?.. А что ты делаешь, Семка? Ты хочешь заработать гривенник?
- Хочу, - недоуменно отвечал Сема.
- Хочешь? - повторял Мордх, - Очень хорошо! - И, повертев перед Семиным носом монеткой, швырял ее на пол.
Сема оглядывался по сторонам и лез на четвереньках доставать монетку. Запыленный, измазанный сажей, усталый, он поднимался с монеткой в руках.
- Нашел-таки! Молодец! - кричал Мордх. - Теперь дай монетку сюда… Так. Теперь повернись… Так. Теперь гуляй! - И, ударив Сему коленом в зад, он весело смеялся: - Потеха с этими детьми! Ой, одна потеха!
Но Сема не видал в этих шутках ничего хорошего. В бессильной злобе сжимал он кулаки, не зная, кому пожаловаться. Однажды, осмелившись, Сема рассказал обо всем старшему приказчику Магазаника, Майору, - человеку с рассеченной губой и ленивыми, как у кошки, глазами.
- Ты жалуешься! - Он укоризненно покачал головой. - Тебя пустили в дом как своего, а ты жалуешься. Ты же знаешь, что здесь нет ни одного чужого. Так скажи спасибо за это!
И больше Сема никому не жаловался.
Домой он приходил ночевать, усталый и сердитый. Но, видя бабушку, склонившуюся над постелью деда, старался быть веселым и придумывал даже всякие небылицы о том, как хвалил его хозяин и чем кормили сегодня в обед. Он перечислял вкусные, недоступные ему блюда, рассказывал, какой жирный, желтый бульон с клецками подавали к столу, и бабушка верила и улыбалась.
С каждым днем служба становилась труднее; он хотел узнать, что такое сарпинка, нансук, мадаполам, чесуча - эти слова повторялись часто в лавке, - но его гнали во двор, в кухню или на базар.
Каждый в этом большом сумасшедшем доме мог на него прикрикнуть. И Сема стонал от злобы.
Важный и молчаливый хозяин, которому все говорили почтительно "вы", редко показывался в лавке. У него были большие дела в других местах: он диктовал письма в Лодзь, в Варшаву, - оттуда к ярмарке присылали партии знаменитого сукна. Он советовался, запершись в комнате, куда лучше поместить деньги. Иногда он играл в шахматы, но все боялись у него выигрывать. Изредка к Магазанику приходили бедняки за помощью на лекарство. Он состоял членом благотворительного общества и однажды даже был шафером на свадьбе одной бедной девицы, дочери заготовщика.
Магазаника Сема видел лишь во время обеда. В доме был заведен порядок - все обедали вместе. Это была дань родству, дань крови. В пятом часу в большую светлую столовую собирались люди Магазаника. Они садились за длинный стол и ждали. Каждый знал свое место. Половина стола была покрыта белой тяжелой скатертью, половила - желтой клеенкой. За второй половиной сидел Сема вместе со всеми родственниками. За первой - господин Магазаник, его слепая мать, жена, две дочери и сын Нюня, гимназист лет четырнадцати, который говорил только по-русски и поэтому открыто презирал всех окружающих.
Обед не начинали, пока пустовало кресло в центре стола. "Сам" выходил ровно в пять, и все облегченно вздыхали, увиден его: ожидание кончалось - наступал обед. Магазаник ел медленно, тщательно разжевывая, причмокивая и кряхтя. Он любил поесть и ел молча. Так же, как в первый вечер, его желания и приказы выражались отрывистым "цы!". Никто не смеялся - видимо, успели привыкнуть к странностям хозяина и даже, подобно Фрайману, старались подражать ему.
Выйдя к столу, Сема с удивлением заметил, что на первую половину подавалось одно, а на вторую - другое. На белой скатерти стояла чашка с жирным, пахучим бульоном, на клеенке - большая кастрюля с борщом из старой капусты. Все ели усердно, тарелки вытирались комочком хлеба - до блеска. Лица были угрюмые и сосредоточенные.
На другой, на третий день повторялось то же самое. "Там" ели жаркое с чесноком, с жирными кусками мяса; "тут" - жареный картофель и студень, липкий и серый. Сема отважился и шепотом спросил у Нахмана:
- Что это такое?
Нахман ответил ему:
- Ты думаешь, я все время буду здесь сидеть? Я еще там тоже посижу!
Но ответ этот ничего не объяснил Семе, и после обеда, когда все торопливо выходили из комнаты, он подошел к хозяину и повторил свой вопрос. Магазаник насмешливо взглянул на него и, вытащив из жилета зубочистку, ответил:
- Ты еще мал, чтобы понять. Во всем мире есть две стороны стола. Одни сидят там, - он показал пальцем на клеенку, - другие - тут. Нужно стараться перейти с той стороны, но это не так легко. Многие считали бы за счастье попасть хоть туда. - И он опять показал на клеенку.
Сема ушел на кухню и, помогая кухарке вытирать тарелки, недоуменно твердил про себя: "Две стороны стола! Две стороны стола!.." Было тягостно и тоскливо. Хотелось поскорее уйти из этого дома с его путаницей и загадками. Неожиданно Фрайман пришел Семе на помощь. Он предложил мальчику попытать счастья в другом месте: это входило в планы предприимчивого маклера.
СЕМА УДИВЛЯЕТ ПРИКАЗЧИКОВ
Фрайман ходит по комнате и что-то оживленно доказывает бабушке.
- Вы же понимаете, - говорит он, - я вам не враг, пусть бог накажет моих детей, если я вам желаю что-нибудь плохое. Но, когда сажаешь цветок, хочешь, чтоб он расцвел лучше. Сема уже понюхал кусочек мануфактуры - хорошо! Но я иду и думаю: "А что, если ему пойти - как раз наоборот - по обувному делу?" Это же будущее! - И он гордо взмахнул рукой. - Будущее!
- Ой, господин Фрайман, если бы вы знали, как я вам благодарна! Я даже не знаю, что бы мы делали без вас! - взволнованно говорит бабушка.
Но Фрайман не унимается:
- Будущее! Они же сейчас работают на оборону. Ой, что вы понимаете!.. - Он многозначительно поднял кверху указательный палец. - Крестьянский ботинок! Во всех станицах Дона знают обувь Гозмана. И потом Гозман - это же не Магазаник, это европеец. Он же из пыли делает деньги - и как красиво! Аржан контан. Ни одного векселя… И сколько я себе ни морочу голову - лучше этого для вашего Семы ничего нет.
- Дай вам бог здоровья, господин Фрайман. Мальчик уж вас никогда не забудет. А как же мы рассчитаемся? - спрашивает бабушка.
- Ну, кто об этом говорит, - обиженно заявляет Фрайман, и манишка вылезает из его пиджака. - На тех же началах: за первые две недели получу я. Вы же понимаете - больше я с вас не возьму.
Бабушка растроганно благодарит Фраймана и зовет Сему.
- Ну-ка, посмотри на меня, - говорит ему Фрайман. - Мы сделаем из тебя настоящего обувщика. Ты хочешь быть обувщиком?
Сема молчит: ему неприятна горячность Фраймана.
- Ты молчишь, потому что ты молод. - Ты еще не знаешь, что значит обувщик. Думаешь, я зря забрал тебя от Магазаника? Я все время крутил себе мозги, где бы лучше тебя пристроить. Но это, кажется, самое лучшее. Завтра же мы с тобой пойдем.
- Завтра?
- Да. Только смотри весело. Господин Гозман любит веселых. У него был один приказчик, так он все время вздыхал. Гозман сказал ему: "Если б мы торговали гробами, так делу нужны были бы ваши вздохи, но мы торгуем обувью. Знаете что: нате вам… до свиданья. Когда я заведу торговлю гробами, я вас буду иметь в виду!" Ты понимаешь, Сема, что значит веселые глаза?
Сема понимает все, и ему хочется послать к черту Фраймана, но он сдерживается и, неловко переминаясь с ноги на ногу, ждет, что будет дальше.
- И потом, - продолжает Фрайман, обращаясь к бабушке, - нужно же знать Гозмана, что это за человек. Европеец! По секрету вам скажу, он даже курит в субботу. Да, да, честное слово! И он любит, чтоб мальчик был чистым, чтоб от мальчика хорошо пахло.
Истощив запас своих пожеланий, Фрайман быстро прощается. Бабушка вручает ему куртаж: Семин заработок за две недели у Магазаника. Ведь какое его дело, что бабушка передумала делать из внука мануфактуриста. Правда, совет дал Фрайман, но он разве заставляет ее? Если не хочет - не надо!.. Присев на кончик стула, он сосредоточенно пересчитывает монетки. Очень хорошо, все точно. Прощаясь, он говорит:
- Значит, завтра идем. Уверяю вас, мадам, вы мне скажете спасибо. Хозяин ему будет - ну все равно как родной отец.