- Как это "ушли"? Кинули тебя, значит, одного? Эх, ты! - Боцман огорчился и оскорбился. - Плохо же ты о моряках думаешь, Смирнов, если посмел допустить такое в мыслях. Разве моряки бросают товарищей? В море, на берегу - всё едино.
Лёшка густо покраснел.
- Совесть иметь надо, если голову потерял.
- Извините, - промямлил Лёшка.
- Почему от напарника отбился?
Это уже было несправедливостью. Разве Лёшка отбился? Паша его бросил. Лёшка выразительно посмотрел на Пашу, но оправдываться не стал.
Паша спешно оборвал невыгодный для него разговор:
- Чего купил?
- Ничего.
- Ну да, ничего! Покажи.
- Отстань ты! - в сердцах отмахнулся Лёшка.
Зозуля тяжело посмотрел на одного, на другого.
- Что, что? - смешавшись, робко спросил Паша.
Боцман не удостоил его ответом.
Один за другим подошли остальные; последним - штурман Кудров. Он ни о чём не стал расспрашивать, с ходу объявил приговор:
- В жизни со мной на берег не ступишь, Смирнов!
- Заблудился он, Геннадий Нилыч, - заступился боцман. - С кем не бывает!
Лёшка уже не раз подмечал: Зозуля мог распекать подчинённых как угодно, но при начальстве всегда вставал на защиту.
Кудров сменил гнев на милость:
- Перетрусил, салажонок?
"Салага" - презрительная кличка молодых, "желторотых" матросов. Но штурман не издевался, он посмеивался, и не было сейчас у Лёшки права обижаться. Не его оскорбили, а он оскорбил. Оскорбил недоверием своих товарищей. Они тоже улыбались, но сдержанно. Лучше бы его отругали!
Он шагал понурив голову.
Ничего не было мило, всё потеряло интерес для него: зеркальные витрины, средневековые готические храмы с цветными витражами стрельчатых окон и позеленевшими фигурами бронзовых святых, дома из красного кирпича, армированного тёмными деревянными балками и откосами, ухоженные скверы, даже знаменитый на весь мир зоопарк Хагенбека.
Глава вторая
ТРАМПОВОЕ СУДНО
СВАЙКА
Лёшку разбудили без четверти двенадцать. Полусонный, он натянул на себя робу и отправился на вахту.
В коридорах горело дежурное освещение. Лёшка с полузакрытыми глазами брёл вперевалку к выходу.
Матросы и мотористы умывались перед сном: в каютах журчала вода.
В глубокой шахте машинного отделения тонко звенели вспомогательные электрические генераторы. Главный двигатель отдыхал после многосуточной непрерывной работы.
На открытой палубе было прохладно, и Лёшку сразу зазнобило.
- Телогрейку надень, - сказал Зозуля, он ждал у трапа.
Пришлось возвращаться в каюту за ватником.
Инструктировал боцман недолго.
- Значит, без разрешения - ни единой души. Вахтенного помощника этой вот кнопкой вызывать. Или по чёрному телефону. Второй аппарат, цветной, немцы поставили, городской. Тут и справочник есть, можешь родственникам и знакомым звонить.
- У меня никого нет в Гамбурге, - объяснил Лёшка.
Чёрные глаза Зозули заискрились.
- Проснись, Смирнов. Шуток не понимаешь… Дальше. Эти две кнопки - от лебёдки трапа. "Верх", "Низ" - не спутаешь. Вирать и майнать значит. Уровень воды меняется; прозеваешь - зависнет трап или, наоборот, съедет куда-нибудь. И за щитками от крыс посматривай, заваливаются они.
- Какие, где?
- Забыл, с кем дело имею, - пробурчал Зозуля. - Вон на швартовых кружочки такие, чтоб крысы не лазали. Утром подъём объявишь, меня первым подними.
Как объявлять подъём, Лёшка знал. Заглядывает в каюту вахтенный, кричит во всё горло: "Доброе утро!" После такого приветствия и мёртвый встанет.
- Ну, счастливой вахты. - Зозуля шагнул к двери, но задержался: - Выспался?
- Да я…
- Отстоять с ноля до восьми иметь привычку надо. Паша через раз в сон впадает. Лады ещё, только себя подводил, выговоры хватал.
- Разве что-нибудь должно случиться?
- Не должно, но может. Не у себя дома, за границей. А случай на то и случай, чтоб случаться.
Судно ошвартовалось левым бортом в неширокой прямоугольной гавани. Пакгаузы с оранжевыми светильниками и множество океанских судов загораживали вид на город.
Вдоль стенки выстроились тесной шеренгой двуногие портовые краны. Стальные руки грузовых стрел выброшены под углом над тихим, безлюдным причалом.
Замерло всё и на судне. Лёшка потоптался у трапа с полчасика и присел на широкий комингс в дверях надстройки. Скрестил руки, ладони - под мышки, привалился плечом к косяку, пригрелся и заскучал. Вскоре он ощутил под собой холод и подложил толстую телефонную книгу Гамбурга. Стало совсем тепло и уютно. Убаюкивающе пели генераторы, мерно поскрипывали толстые деревянные сваи под натиском стального борта.
Задремал Лёшка на минуту. Или чуть больше: время остановилось. Когда он открыл глаза, над портом висел густой туман. Оранжевые фонари едва угадывались по расплывчатым пятнам. Краны придвинулись к судну вплотную, над головой призрачно нависли громадные стальные руки.
Лёшка тряхнул тяжёлой головой и вскочил на ноги. Уснул! Уснул на вахте в чужой стране!
Он прошёл быстрым шагом в сторону кормы, потом на главную палубу. Нигде никого, всё спокойно.
Лёшка с облегчением вздохнул и зорко оглядел причал, сжатый туманом до маленького пятачка у трапа.
Ничего не случилось. А что могло случиться? Он стал припоминать разные истории, всё, что читал или слышал. Как чанкайшистские пираты угнали советский танкер и взяли в плен экипаж, как в южноамериканском порту на борт "Мичуринска" нагрянули солдаты и полиция, как на палубу мирного грузового судна посыпались напалмовые бомбы…
"На то они и случаи, чтобы случаться", - вспомнились слова Зозули. Хорошо ещё, что боцман не застал его спящим на вахте!
Вдруг Лёшке почудилось, что кто-то ходит у самого борта. Он напряг слух и зрение. Шаги совсем близко.
- Кто? - сдавленно выкрикнул Лёшка и сжал кулаки.
- Кофейку не желаешь? - раздалось за спиной.
Лёшка вздрогнул и оглянулся. Перед ним стоял моторист. В лицо Лёшка знал его, но фамилии не помнил.
Моторист подал горячую фаянсовую чашку. Пахнуло кофейным ароматом.
- Спасибо, - с трудом выговорил Лёшка.
- Погрейся, - сказал моторист и стал закуривать. Даже в тумане было видно, что он потный и в следах мазута. - Не мало сахару?
Кофе прилипал к губам, как патока.
- Нет, спасибо… Дежуришь?
- Ага.
- Скучно, наверное, там, внизу? - из вежливости спросил Лёшка, поддерживая разговор.
- Да не очень. Работы много.
В бортовую обшивку тяжело бухнуло. Моторист перегнулся через планшир, высмотрел что-то и протяжно свистнул.
- Трап завис.
Забыл Лёшка наставления боцмана!
- Давай вниз, - распорядился моторист. - Оттянешь, а я смайнаю.
Через несколько минут запыхавшийся Лёшка - дюралевый трап оказался не таким уж лёгким - опять был наверху.
- Вот спасибо тебе! - с чувством признался он. - Попало бы мне на "полный максум"!
Мотористу такое высказывание не понравилось.
- Ты не для боцмана старайся, для себя.
Пристыжённый Лёшка не нашёлся что ответить.
- Который час? - спросил моторист, докурив сигарету. - О, надо поднажать! Пока, счастливой вахты.
- Счастливо, - эхом отозвался Лёшка и вернулся к трапу.
Спешить некуда, боцмана и команду будить рано.
Боцман явился к нему сам.
- Как дела, Смирнов?
- Нормально. - Лёшка с сожалением сменил удобную позу.
- Нормально, значит, - многозначительно произнёс Зозуля и неожиданно спросил: - Отыскались знакомые? - Зозуля показал носком ботинка на телефонную книгу. Она так и осталась с ночи на комингсе. Лёшка поспешно убрал её на место.
- Извините…
- Может, и извиню, - сумрачно пробасил Зозуля. - Не люблю, когда книжки не там, где надо, читают. Вахтенному сидеть не положено! Ясно?
- Ясно, - виновато пробормотал Лёшка.
- Спал?
- Задремал чуть…
Откровенное признание охладило боцманский гнев.
- Добро, что не отпираешься. И не поверил бы. А так… - он выдержал долгую, мучительную для Лёшки паузу, - прощаю. В первый и наипоследний раз. Знаешь, что за это полагается? - Опять долгая пауза. - Должен знать, не малое дитё, в матросы записался. А матрос на вахте - что солдат на боевом посту. Тем более в загранпорту. Ясно?
- Ясно, товарищ боцман! - с облегчением выпалил Лёшка.
- Положим, не очень тебе ясно, но прояснишься ещё, дойдёт до тебя, что есть матрос! Иди, поднимай народ.
Заглянув во все матросские каюты, Лёшка весело прокричал "доброе утро". Он радовался, что кончилась бесконечная вахтная ночь, что всё обошлось и боцман проявил к нему "максумальное" снисхождение. За минутную слабость на вахте - Лёшка это отлично понимал - Зозуля имел полное право наказать по всей строгости Устава морской службы.
"Нет, - окончательно заключил Лёшка, - наш дракон - человек!"
Лёшка, наверное, больше и не вспомнил бы о своей первой стояночной вахте у трапа, если бы не собака.
Её обнаружили сразу, как вышли в открытое море. Боцман отправил Лёшку на корму брезент подтянуть на рабочей шлюпке. "Подует сильнее - сразу захлопает. А нам такие аплодисменты ни к чему".
Под шлюпкой Лёшка её и увидел. Маленькую, заморённую, грязную, неопределённой породы и масти собачонку. Она свернулась калачиком и старалась стать ещё меньше, а выпуклые блестящие глаза были наполнены, как слезами, голодной тоской и мольбой о милосердии.
- Соба-ака! - удивлённо протянул Лёшка. - Ты чья? Откуда?